Звонок пришёл в среду, в половину девятого вечера.
Я мыла посуду. Номер был незнакомый — московский. Подняла трубку, потому что ждала звонка от врача.
— Татьяна? Это Алексей.
Я не сразу поняла. Потом поняла — и поставила тарелку на место. Медленно. Чтобы не разбить.
Алексей. Мой бывший муж. Отец Кости. Человек, которого мой сын не видел с четырёх лет.
Сейчас Косте тридцать.
Алексей позвонил не поздороваться. Не узнать, как мы жили эти двадцать шесть лет. Он позвонил потому что умерла его мать — моя бывшая свекровь Зинаида Михайловна — и в наследстве оказалась доля, записанная когда-то на Костю. Нотариус требовал подпись отца. Подпись Алексея. Вот он и объявился.
Я слушала его голос — постаревший, чуть хрипловатый — и думала о том, сколько раз за эти годы Костя смотрел на других мальчиков с отцами. На праздниках, на выпускном, на своей свадьбе три года назад. Я думала: а он помнит хоть что-нибудь? Или в его голове мы просто исчезли?
Я сказала:
— Поговори с Костей сам.
И повесила трубку.
Костя перезвонил мне через час. Голос был ровный — он всегда умел держать себя, мой сын, научился рано.
— Мам, он хочет приехать.
— Это твоё решение.
— Я знаю.
Помолчал.
— Но я хочу, чтобы ты была дома.
Алексей приехал в субботу, около полудня.
Я встала в восемь. Сварила борщ — не для него, просто привычка выходного дня. Пока варился, перемыла подоконники на кухне. Потом протёрла их ещё раз. Потом поняла, что протираю уже третий раз, и поставила тряпку на место.
Костя пришёл раньше — в одиннадцать. Сел на табурет, не снимая куртки. Я поставила перед ним чай, он взял кружку двумя руками.
Мы не говорили о нём. Говорили о том, что Настя — его жена — уехала на выходные к маме. Что на работе аврал. Что в их районе наконец закрыли тот вечный ремонт на Садовой.
В двенадцать ноль пять раздался звонок в дверь.
Костя встал. Я осталась сидеть. Потом тоже встала — потому что не могла сидеть.
Пошла в прихожую следом.
Дверь открыл Костя.
На пороге стоял мужчина, которого я не видела двадцать шесть лет. Он постарел — конечно, постарел, мы оба постарели. Виски седые, живот, куртка дорогая, кожаная. Смотрел он не на меня — на Костю. И было в этом взгляде что-то такое, от чего мне захотелось закрыть дверь обратно.
Восхищение. Он смотрел на сына с восхищением. Как будто встретил знаменитость.
— Костя, — сказал Алексей. — Ну ты вырос.
Костя молчал. Стоял и смотрел на него — спокойно, изучающе. Так смотрят на незнакомых людей.
Алексей переступил порог. Огляделся в прихожей, увидел меня.
— Таня. Здравствуй.
Я кивнула. Ничего другого из меня не вышло.
— Проходи, — сказал Костя. Голос ровный.
Алексей прошёл. Снял куртку, повесил на вешалку — уверенно, как будто бывал здесь. Как будто ему здесь можно.
— Слушай, Кость. — Алексей повернулся к сыну прямо в прихожей, не дойдя до комнаты. — Ты же понимаешь — я не мог тогда, обстоятельства были. Ты же мужик, поймёшь.
Пауза была секунды три. Может, четыре.
Костя посмотрел на меня.
Не на отца. На меня.
Я не знала, что у него в глазах. Он умеет не показывать. Но я его мать — я всё равно увидела.
— Чай будете? — спросила я.
Не потому что хотела их поить чаем. Потому что мне нужно было уйти на кухню.
— Да, спасибо, — сказал Алексей.
Я пошла. Слышала за спиной, как они прошли в комнату. Как скрипнул диван.
На кухне я включила газ под чайником и встала у плиты. За окном шёл мелкий ноябрьский дождь. По карнизу стучало.
Из комнаты доносился голос Алексея — негромкий, обстоятельный. Он что-то объяснял. Про нотариуса, наверное. Про наследство. Я не прислушивалась.
Думала о том, как Костя в семь лет спросил меня: мам, а папа вернётся? Я тогда сказала: нет, не вернётся. Он помолчал и пошёл во двор. Больше не спрашивал. Никогда.
Чайник закипел. Я заварила чай — крепкий, Костин любимый. Поставила кружки на поднос. Потом сняла одну кружку обратно.
Взяла поднос с двумя кружками и понесла в комнату.
Поставила перед ними на стол. Алексей сказал:
— Спасибо, Тань.
Как будто ничего не было. Двадцать шесть лет — и «спасибо, Тань».
— Пожалуйста, — ответила я.
И вернулась на кухню.
Они пробыли там минут сорок.
Я сидела на кухне. Допила свой чай, он давно остыл. Слышала отдельные слова — «нотариус», «числа», «квартира на Фрунзенской». Алексей говорил много. Костя — мало.
Потом стало тихо.
Потом скрипнул диван, зашагали по коридору.
Я встала.
В прихожей Алексей одевался. Снял с вешалки куртку, застегнул молнию. Костя стоял у стены, руки в карманах.
— Ну, созвонимся насчёт даты, — сказал Алексей. — В нотариат вместе сходим, быстро оформим. — Он обернулся ко мне. — Таня, спасибо за чай.
Я стояла в дверях кухни. Смотрела на него.
За сорок минут он ни разу не спросил у сына: как ты? Чем занимаешься? Женат ли? Есть ли дети?
Ничего.
Только нотариус. Только подпись. Только дата.
— Счастливо, — сказала я.
Алексей кивнул Косте. Чуть похлопал его по плечу — один раз, коротко, как хлопают малознакомых людей. И вышел.
Дверь закрылась.
Костя не двигался. Смотрел на закрытую дверь. Я видела его в профиль — линию лба, скулы, сжатый рот.
Он такой похожий на Алексея.
Всегда был похож. Я никогда не говорила ему об этом.
Потом Костя сказал:
— Я провожу до лифта.
Открыл дверь и вышел.
Я осталась в прихожей.
Стояла и смотрела на вешалку, где только что висела его куртка. На крючке болтался одинокий Костин шарф. Синий, в клетку — я купила ему такой на прошлый день рождения.
За дверью была слышна лестничная клетка — голоса, негромкие. Алексей что-то говорил. Потом Костя. Потом лязгнули двери лифта.
Стало тихо.
Я не пошла смотреть в глазок.
Я повернулась и пошла на кухню.
Костя вернулся через несколько минут.
Зашёл на кухню. Сел на табурет — тот же, где сидел до его прихода. Взял пустую кружку, повертел в руках.
Я стояла у плиты. Ждала.
— Мам, — сказал он. — Он спросил меня там, на площадке. Говорит: ты не обижаешься?
Я молчала.
— Я сказал ему: нет. — Костя поставил кружку. — Соврал, наверное.
Я подошла, села рядом.
За окном всё так же шёл дождь. Борщ на плите давно остыл.
Я думала, что скажу что-нибудь важное. Что-нибудь правильное. Материнское. Про то, что он всё равно его отец. Или про то, что некоторые люди просто такие — не умеют иначе.
Я не сказала ничего.
Просто положила руку на его руку.
Костя накрыл мою руку своей. Большой, тёплой.
Мы сидели так минут пять, наверное. Молча.
Потом он сказал:
— Налей борщ, а?
Я встала и налила.
Больше мы об этом не говорили. Ни в тот день, ни потом. Я думала — может, он позвонит ещё раз, Алексей, по другому поводу или просто так. Захочет наладить.
Не позвонил.
Да я и не ждала.
А вы бы пустили его на порог — или решали бы через адвоката?
