Андрей работал хорошо.
Я смотрел на него и думал именно это — профессионально, уверенно, знает зал. Мы сидели за третьим столом, Анна рядом, тамада шёл по кругу с микрофоном, и всё было как обычно на чужой свадьбе в субботу вечером.
Потом он произнёс тост.
— За любовь, — сказал Андрей, поднял бокал и сделал паузу, — которая всегда найдёт способ.
Гости засмеялись. Кто-то крикнул «горько». Я потянулся к бокалу.
И в этот момент посмотрел на Анну.
Она наливала вино. Медленно. Не поднимая глаз. Так не наливают просто так — так наливают когда очень нужно чем-то занять руки.
Я посмотрел на Андрея.
Андрей смотрел на неё.
Не на зал. Не на жениха с невестой. На Анну. Секунду — и отвёл взгляд. Улыбнулся в зал, что-то сказал, гости снова засмеялись.
Анна так и не подняла глаза.
Я поставил бокал. Вино в нём осталось нетронутым.
Одиннадцать лет назад этот человек вёл нашу свадьбу. Говорил тосты про любовь и верность, шутил про тёщу, просил гостей поаплодировать молодым. Мы заплатили ему пятнадцать тысяч — тогда это были деньги — и он отработал хорошо. Я даже помню, что мы были довольны.
Я сидел и думал об этом.
Потом думал о другом. Но тогда ещё не мог сформулировать — о чём именно.
До конца вечера оставалось часа два.
Я улыбался когда нужно, чокался, отвечал на вопросы — Колин отец спрашивал про работу, жена Коли интересовалась дачей. Говорил что-то в ответ. Слова шли сами, без меня.
Анна была рядом. Мы почти не разговаривали — на свадьбах это нормально, за столом шумно, все заняты соседями. Она смеялась чему-то, что говорила подруга справа, наклонялась к ней, трогала её за руку.
Обычная свадьба. Обычный субботний вечер.
Андрей подходил к разным столам. Когда оказался рядом с нами, кивнул мне — узнал, улыбнулся. Сказал что-то вроде «сколько лет, как дела». Я ответил «нормально». Он уже шёл дальше.
Анна в этот момент разговаривала с подругой. Не повернулась.
Я следил за ней боковым зрением. Она не посмотрела ему вслед. Даже когда он отошёл — ни разу.
Именно это меня и зацепило.
Когда человек делает вид что не смотрит — это видно. Есть особая напряжённость в том, как старательно смотришь в другую сторону. Я знал это ощущение. Я сам так делал — давно, в другой жизни, когда не хотел чтобы замечали.
Мы уехали в половине двенадцатого.
Сын был у тёщи, торопиться было некуда. Анна молчала в машине — сказала что устала, болит голова. Я вёл и тоже молчал.
Домой ехать было минут двадцать.
Я поставил машину во дворе, но не выключил двигатель сразу. Сидел. Фары освещали кусок асфальта и мусорный бак у стены. Было тихо — только двигатель и где-то наверху открытое окно, оттуда доносилось что-то телевизионное.
Анна не торопила. Тоже молчала.
— Ты его знаешь, — сказал я. Не вопрос — констатация.
Она ответила не сразу.
— Кого?
— Андрея. Тамаду.
Пауза была секунды три. Это много.
— Ну, мы же оба его знаем. Он вёл нашу свадьбу.
Я выключил двигатель. Стало очень тихо.
— Анна.
Она смотрела в лобовое стекло.
Я мог спросить иначе. Мог подобрать слова помягче, начать издалека, дать ей возможность придумать версию, которую я бы сделал вид что принял. Мы умели это — за одиннадцать лет наловчились обходить острые углы, находить формулировки которые всех устраивают.
Но я уже не хотел.
— Давно? — спросил я.
Она закрыла глаза.
Вот тогда я понял что не ошибся. Если человек отвечает «не знаю о чём ты» — он говорит. Если закрывает глаза — уже нет.
Мы поднялись в квартиру молча. Она включила свет в прихожей, поставила сумку, сняла туфли. Я прошёл на кухню. Налил воды, не попил, поставил стакан.
На холодильнике висел рисунок Мишки — он принёс из школы на прошлой неделе, Анна прилепила магнитиком. Домик, трава, над домиком солнце с лучами. Ему десять лет, а рисует как в шесть — у него никогда не было способностей к рисованию. Это меня всегда немного смешило.
Сейчас не смешило.
Анна вошла следом. Встала у двери.
— Это было давно, — сказала она наконец. Тихо. — Пять лет назад. Я закончила это.
— Закончила.
— Да.
Я смотрел на рисунок. Домик. Солнце. Трава.
— Он вёл нашу свадьбу.
Она не ответила.
И тут меня накрыло не злостью — что-то другое. Что-то хуже злости. Я стоял и думал: одиннадцать лет назад мы стояли под арку, Андрей говорил что-то в микрофон, Анна плакала от счастья и я держал её за руку и думал — вот оно. Вот как это бывает. Вот моя жизнь.
Я думал: может, я сам виноват. Может, что-то пропустил. Не заметил когда ей было плохо. Пропадал на работе — это правда, были годы когда я приходил домой уже ночью. Может, она чувствовала себя одной.
Может.
Только Андрея это всё равно не объясняло. Андрея, который стоял сегодня с микрофоном и смотрел на неё поверх чужих голов. За любовь, которая всегда найдёт способ.
— Он знал кто я, — сказал я.
— Денис…
— Он знал. Он же вёл нашу свадьбу, Ань.
Она молчала.
— Пять лет, — сказал я. — Это долго.
— Я сказала — я закончила.
— Я слышал.
Больше говорить было не о чём. Или — было о чём, но не сейчас. Не в половине первого ночи на кухне с детским рисунком на холодильнике.
Я прошёл в спальню. Открыл шкаф.
Борщ на плите — она готовила вчера. Запах ещё держался в квартире. Лавровый лист. Чеснок. Обычный запах нашего дома.
Я доставал вещи и складывал на кровать. Не всё — только то, что нужно на несколько дней. Рубашки, джинсы, зарядка, документы из верхнего ящика тумбочки.
Из прихожей было слышно — она не ушла. Стояла.
— Ты куда? — спросила она наконец.
Я не ответил сразу. Застегнул сумку.
В голове вертелась одна деталь — совершенно идиотская, не к месту. Я вспомнил как мы выбирали этого тамаду. Сидели с Анной у её мамы, листали какой-то свадебный журнал, она позвонила по объявлению, разговаривала минут десять и потом сказала: очень приятный голос, давай возьмём его. Я согласился.
Очень приятный голос.
— Денис, подожди.
— Миша у мамы?
— Да, до воскресенья…
— Хорошо.
Я взял сумку. Вышел в прихожую. Она стояла у стены — в том же платье, в котором была на свадьбе, только туфли сняты. Смотрела на меня.
Я посмотрел на неё.
Тридцать восемь лет. Я знал это лицо наизусть — каждую черту, как она хмурится когда думает, как улыбается когда действительно смешно, а не из вежливости. Одиннадцать лет — это много.
Этого оказалось недостаточно.
— Куда ты сейчас? — спросила она. Тихо.
— К Серёге. Или в гостиницу. Ещё не решил.
— Ночью…
— Да.
Она сделала шаг.
— Денис, можно поговорить по-нормальному? Я объясню…
— Ань. — Я остановился. — Не сейчас.
Не потому что злился. Просто слова кончились.
Я открыл дверь. Замок щёлкнул.
В подъезде пахло сыростью и чьим-то табаком с нижнего этажа. Лифт был занят — поехал пешком. На третьем этаже из-за двери доносился телевизор.
Я вышел во двор.
Небо было светлое — белые ночи ещё не кончились, хотя июль уже перевалил за середину. Было тепло и тихо. Машины стояли рядами, где-то далеко сигналил кто-то на перекрёстке.
Я сел в машину. Не заводил минут десять.
Серёга не спал — я позвонил, он открыл дверь без лишних вопросов, только сказал «раздевайся, чай или что покрепче».
Я сказал: нормально. Лёг на диван в его кабинете и смотрел в потолок.
Утром позвонила тёща — узнать когда забирать Мишу. Я сказал: в воскресенье как договаривались, всё хорошо. Она что-то почувствовала — переспросила. Я сказал: всё хорошо, Галина Петровна, спасибо.
Потом лежал и думал про Мишин рисунок на холодильнике.
Домик, солнце, трава.
Миша не знает ничего. Миша думает что мама и папа поехали на свадьбу к дяде Коле и скоро вернутся. Он сейчас, наверное, ещё спит у бабушки — раскинулся поперёк кровати как делал с трёх лет, и одеяло наверняка сбилось.
Я думал: надо будет объяснить ему. Потом. Как-нибудь. Найти слова.
Каких слов тут найдёшь — не знаю.
В воскресенье я забрал сына. Мы поехали на набережную, он ел мороженое и рассказывал что у бабушки нашёл старый конструктор. Я слушал и кивал.
Анне не звонил.
Она написала в понедельник. Я прочитал, отложил телефон и не ответил в тот день. Не потому что наказывал — просто не знал что говорить.
Может, потом узнаю.
Одиннадцать лет. Тамада с нашей свадьбы. Очень приятный голос.
Я до сих пор думаю об этом — не с болью уже, а с каким-то тупым удивлением. Как будто смотришь на вещь которая у тебя всегда была перед глазами, а ты не видел.
Просто не смотрел.
И вот это — хуже всего.
Он поступил правильно — ушёл ночью, не устроил скандал? Или стоило остаться и говорить — ради сына, ради одиннадцати лет?
