Олег умирал с марта по март.
Не в переносном смысле — в буквальном. Первый диагноз поставили в марте прошлого года. Последний разговор с врачом был в феврале этого. Врач сказал: «Недели три, может чуть больше. Готовьтесь.»
Я готовилась семь месяцев. Сдавала вещи в химчистку, готовила супы, которые он уже почти не ел, покупала лекарства, которые почти не помогали. Учила себя засыпать одна — он ещё лежал рядом, но я уже привыкала. Это было страшнее всего.
Хоспис взял его в начале февраля. Я приезжала каждый день. Приносила термос с бульоном. Он говорил: «Не трать деньги на такси.» Я говорила: «Это недорого.» Мы оба врали друг другу, и оба это знали.
Седьмого марта вечером позвонила медсестра Света — молодая, с тихим голосом, она всегда была с ним ласкова.
— Марина Николаевна, Олег Семёнович просил передать… Он просит, чтобы вы завтра не приезжали. Восьмое марта, говорит, отдохните. Побудьте дома.
Я молчала.
— Марина Николаевна?
— Да. Поняла. Спасибо.
Я положила трубку. Посмотрела в окно. За стеклом шёл снег — мокрый, не настоящий. Весенний.
Я думала: «Отдохнуть. Он хочет, чтобы я отдохнула.» И засмеялась. Не смешно — просто по-другому не получалось.
Утром восьмого я встала в шесть. Умылась. Надела его любимый свитер — серый, крупной вязки, я купила его три года назад в переходе у метро Академическая. Олег говорил, что в нём я похожа на медведя. Я не обижалась. Мне нравилось.
* * *
У метро продавали мимозы.
Большие охапки — жёлтые, пушистые, такие яркие на фоне серого неба, что даже смотреть было больно. Рядом стояли тюльпаны, розы, какие-то белые цветы названия которых я не знала. Но я всегда брала мимозы. Потому что Олег всегда их покупал.
Двадцать три года он дарил мне мимозы на восьмое марта. Первый раз — в девяносто девятом, мы тогда только съехались. Пришёл с работы, вытащил из-за спины букет — маленький, помятый немного, но жёлтый такой, что я засмеялась. Потом каждый год. Это было наше. Мимозы — значит восьмое. Восьмое — значит он.
Я взяла охапку. Самую большую.
Продавщица сказала:
— С праздником вас.
— Спасибо, — ответила я.
Такси ехало по Садовому. Я держала мимозы на коленях. Они пахли — резко, по-весеннему, немного пыльно. В детстве этот запах означал, что кончается зима. Сейчас он означал другое. Я не знала что именно. Просто другое.
* * *
Света встретила меня у поста. Увидела мимозы — на секунду что-то мелькнуло в глазах. Может жалость. Может просто усталость — она работала в двойную смену.
— Он спал до восьми, — сказала она тихо. — Сейчас проснулся. Покушал немного. Бульон ваш весь выпил.
— Как он?
Она помолчала.
— Спокойный сегодня.
Я кивнула. Слово «спокойный» в хосписе означало много всего сразу. Я уже это знала.
В палате пахло лекарствами и чуть-чуть — хвоей. Я специально привезла маленькую веточку ещё в январе, поставила в стакан с водой. Медсёстры не убирали.
Олег лежал с открытыми глазами. Аппарат рядом тихо гудел. Трубка под носом. Одеяло синее, больничное. Поверх него — его руки. Большие, с широкими пальцами. Я всегда любила его руки.
Он увидел меня и закрыл глаза. Потом снова открыл.
— Ты же не послушалась.
Голос был тихий. Но живой.
— Не послушалась, — согласилась я.
— Я так и знал.
Я поставила мимозы в кружку — стакана не было, попросила у Светы кружку с кипятком, чтобы хоть немного ожили. Села рядом. Взяла его руку.
— Зачем приехала, — сказал он. Не вопрос — просто слова.
— Потому что восьмое марта.
— Дома бы отдохнула.
— Я дома каждый день. Надоело.
Он чуть усмехнулся. Это стоило ему усилий — я видела.
— Упрямая.
— Это ты меня такой сделал.
Молчание. Хорошее молчание. Такое, которое не нужно заполнять.
Я сидела и смотрела на него. На серые виски. На морщины в уголках глаз. На то, как он дышит — осторожно, по чуть-чуть, будто боится потратить лишнего. Я думала: я знаю этого человека тридцать лет. Я знаю, как он смеётся и как молчит. Знаю, что он не любит, когда открытые полки в шкафу. Знаю, что он всегда ел суп без хлеба, а хлеб — отдельно, потом. Я знаю его так хорошо, что иногда пугалась — а где заканчивается он и начинаюсь я.
— Марин, — сказал он.
— Что?
— Смотри как смотришь.
— Как?
— Как будто запоминаешь.
Я не ответила. Потому что да. Запоминаю.
За окном была белая берёза. Голая ещё — почки не распустились. Снег сошёл, но земля выглядела серой, усталой. Апрель казался чем-то бесконечно далёким.
— Мимозы принесла, — сказал он, глядя на кружку.
— Ты же всегда покупал.
— Ты их любишь?
Я удивилась.
— Ну… ты всегда дарил.
— Это не ответ.
Я подумала. Честно подумала — впервые за двадцать три года.
— Я привыкла к ним. Они — это ты. Восьмое марта — это ты.
Он кивнул. Медленно, едва заметно.
— А сами по себе?
— Не знаю, — призналась я. — Они быстро осыпаются. И запах… резкий немного.
— А что любишь?
Я засмеялась — тихо, немного растерянно.
— Пионы. Всегда любила пионы. Но они в марте не продаются.
* * *
Он долго молчал. Смотрел в потолок.
В палате было тихо. Только аппарат — равномерно, без остановок. И где-то в коридоре кто-то ходил, половица скрипела. Одна и та же, я её уже знала.
Пахло хвоей. И мимозами — резко, настойчиво. И ещё чем-то, чему я не знала названия. Больницей. Временем. Не знаю.
Я смотрела на его руки. На то, как они лежат поверх одеяла — спокойно, без напряжения. Я вдруг вспомнила, как эти руки собирали шкаф на нашей первой съёмной квартире. Как долго, как неловко — он не умел, никогда не умел, но не признавался. Я делала вид, что не замечаю. Мы оба делали вид.
— Марин.
— Да.
— Обещай мне кое-что.
Я сжала его руку.
— Обещай, что на следующее восьмое марта ты купишь себе цветы. Сама. Те, что любишь. — Пауза. Дыхание. — Пионы купи.
Я думала, что не заплачу. Я готовилась к этому разговору — ну не к этому конкретно, но к такому. К важным словам. К прощанию. Я думала, что буду держаться.
Не держалась.
— Олег…
— Не плачь. Послушай.
Я послушала. Молчала и слушала, как он дышит.
— Я всё думал, что дарю тебе то, что ты любишь. А оказывается — дарил то, что люблю я. Мимозы. Весна, жёлтый цвет… Мне нравилось их покупать. — Он чуть помолчал. — Прости.
За что прощать — за мимозы? За двадцать три года мимоз?
Тарелка с недоеденной кашей стояла на тумбочке. Ложка в ней. Я смотрела на эту ложку и думала о чём-то совершенно постороннем — что надо бы отнести тарелку, что кашу уже не доест, что ложка казённая, больничная, таких ложек я видела сотни. Потом подумала, что мы с ним никогда не были в Крыму. Всё собирались. Всё откладывали.
— Это последние, да? — сказал он. Посмотрел на мимозы в кружке.
— Нет, — сказала я сразу.
— Марин.
— Нет.
Он закрыл глаза.
— В следующем году… ты купишь себе. Те, что любишь. Не мимозы.
Он умирал.
И последнее, о чём думал — чтобы я купила себе пионы.
Я положила голову ему на плечо. Осторожно — боялась задеть трубку. Он не пошевелился. Только пальцы сжали мою руку — слабо, чуть-чуть. Но сжали.
* * *
Он умер двадцать второго марта. Рано утром. Меня не было рядом — позвонили в шесть утра, я приехала уже после.
Света сказала: «Он засыпал спокойно. Не боялся.»
Я ей верю.
Год прошёл как-то — не быстро и не медленно, а никак. Я работала. Готовила еду на одного. Привыкала к тишине в квартире. К тому, что не нужно покупать бульонные кубики. К тому, что зубная щётка на полке — одна.
Восьмое марта я встретила без мимоз.
Просто не пошла к метро. Сидела дома до обеда. Потом оделась — не знаю зачем, просто так — и вышла. Дошла до цветочного павильона на углу. Остановилась.
Пионы были. Розовые, крупные — в марте это редкость, дорого, привозные. Я стояла и смотрела на них. Долго.
— Берёте? — спросила продавщица. Пожилая, в пуховике, замёрзшая.
— Да.
— Кому дарим?
Я помолчала.
— Себе.
Продавщица кивнула — просто кивнула, без лишнего.
Я шла домой через двор. Пионы были тяжёлые, холодные. Пахли почти ничем — ещё не раскрылись, им нужно было постоять в тепле.
Дома поставила вазу — ту, высокую, богемское стекло, свадебный подарок. Мы никогда её особо не использовали. Поставила пионы. Отошла.
Смотрела.
Слёзы пришли сами — тихо, без рыданий, просто текли. Я не вытирала.
А потом — совсем некстати — улыбнулась.
Первый раз за год.
Пионы стояли в богемском стекле. За окном был март. Где-то на балконе у соседей сверху кто-то поливал рассаду. Капало.
Олег знал, что я люблю пионы. Всё это время — знал. И напоследок — позаботился.
Как вы думаете — в такие моменты легче или тяжелее от того, что любимый человек думал о вас до последнего?
❤️ Подписывайтесь — впереди ещё много историй, которые заденут за живое 💞
