Я собирался сделать сюрприз.
Не проверить. Не поймать. Просто хотел приятного — купить торт, позвонить Кристининой подруге Вале, узнать, дома ли они, может, заехать вечером всем вместе. Антоновку она любит, Валя. Хотел яблочный.
Кристина уехала в пятницу около восьми.
— Не жди, буду поздно. Мы с Валей давно не виделись, наболтаемся.
Я кивнул. Сын уже спал. Я помыл посуду, посмотрел какой-то сериал до полуночи, лёг.
Утром в субботу сварил кашу, разбудил Мишку, покормил. Он попросил блинов — я сказал, что блины завтра. Он не спорил. Ел кашу и смотрел мультики.
Я взял телефон и набрал Валю.
Просто чтобы уточнить про торт.
Валя. 10:14. Исходящий.
Она ответила после второго гудка.
— Привет! Ой, Стас, привет. Слушай, мы с Серёгой в Туле, уехали вчера вечером, тут у него родители. А что случилось?
Я не ответил сразу.
Туля. Вчера вечером.
— Всё нормально, — сказал я. — Просто хотел узнать про торт. Извини, что побеспокоил.
— Какой торт? Стас, ты в порядке?
— Да. Всё нормально. Счастливо там.
Я нажал отбой. Поставил телефон экраном вниз на стол.
Мишка в комнате смеялся над мультиком. Что-то там было смешное — он смеялся громко, по-детски, на всю квартиру.
Я стоял на кухне и смотрел на телефон.
Потом поставил чайник. Просто чтобы что-то делать.
Торт я всё равно купил.
Не потому что хотел. Просто Мишка спросил, можно ли сегодня что-нибудь вкусное, и я сказал: поехали. Мы оделись, спустились, дошли до «Пятёрочки» на Садовой. Он долго выбирал между «Наполеоном» и медовиком. Выбрал медовик — сказал, что медовик «слоёный и поэтому интереснее».
Я согласился.
На улице было холодно, по-октябрьски. Мишка шёл рядом и болтал про школу — что у них теперь новый учитель по физкультуре, строгий, заставляет отжиматься. Я слушал и отвечал. Нормально отвечал. Не знаю как, но отвечал.
Дома мы поставили чайник и сели за стол вдвоём.
Мишка разрезал торт сам — я дал ему нож, придержал руку. Он был горд. Отрезал два куска, один побольше — себе, один поменьше — мне. Я не стал комментировать.
— Пап, а мама когда приедет?
— Завтра, — сказал я.
— А она торт увидит?
— Увидит.
Он кивнул и начал есть. Серьёзно так, с видом дегустатора.
Мы сидели вдвоём. За окном темнело.
Я ел торт и думал о том, что надо не забыть купить хлеб. Просто думал про хлеб — потому что думать про что-то другое я не мог. Не хотел.
Мишка доел, облизал ложку, сказал: «Вкусно». Унёс тарелку на кухню сам — не попросил. Просто взял и унёс.
Я остался сидеть за столом.
За окном горели фонари. Первый этаж напротив светился — там кто-то ходил туда-сюда за занавеской. Обычный вечер. Обычная суббота.
У меня не было ни злости, ни слёз. Просто пусто.
Ночью я не спал.
Лежал и смотрел в потолок. Слушал, как тикают часы в коридоре — мы купили их лет семь назад, на какой-то ярмарке, Кристина выбирала долго, говорила: «Вот эти, они живые». Я тогда не понял что она имела в виду — часы как часы. Теперь они тикали, и я считал удары.
Я думал: может, я ошибся. Может, Валя перепутала дни, может, они приехали в Тулу в субботу, а в пятницу были дома. Может.
Но я помнил её голос. Мы с Серёгой в Туле, уехали вчера вечером.
Вчера вечером.
Утром в воскресенье я встал раньше Мишки. Сварил кашу снова. Убрал остатки медовика в холодильник — там ещё было три куска. Хотел выбросить, потом не выбросил.
Мишка проснулся, пришёл в кухню, сел, спросил:
— Пап, ты грустный?
— Нет, — сказал я. — Просто не выспался.
Он посмотрел на меня секунду. Дети умеют так смотреть — внимательно, без осуждения. Просто смотрят.
— Ладно, — сказал он и взял ложку.
Я думал тогда: надо было позвонить ей. В пятницу ночью, в субботу утром, в любой момент — взять и позвонить напрямую. Спросить. Может, был бы разговор. Может, была бы правда, пусть и страшная. Может, я бы уже знал что-то определённое, а не это — вот это всё.
Но я не позвонил.
Не потому что боялся. Потому что пока не позвонил — ещё можно было думать, что я ошибаюсь.
Кристина приехала около двух.
Я слышал, как ключ вошёл в замок. Мишка сидел у себя, играл в какую-то игру на планшете.
Она вошла в прихожей, поставила сумку. Я стоял в дверях кухни.
— Привет, — сказала она.
— Привет.
Она сняла куртку, повесила. Выглядела нормально. Чуть усталой, может. Или мне казалось.
— Как вы тут?
— Нормально.
Она прошла мимо меня на кухню, открыла холодильник.
— Ой, торт. Купили?
— Да.
— Медовик? Мишкин выбор, да?
— Его.
Она улыбнулась. Обычная улыбка. Я смотрел на неё и думал: она не знает. Она думает — всё как всегда. Выходные, торт, муж стоит в дверях, сейчас спросит как добралась.
Я не спросил.
В коридоре послышался Мишка — топот, потом он появился в кухне с планшетом в руке.
— Мама! — обрадовался он. — Мам, пап грустный был. Мы ели торт вдвоём. Ты ела бы с нами, если бы приехала.
Кристина посмотрела на него. Потом на меня.
Я смотрел в окно.
На улице шёл дождь. Обычный октябрьский дождь. Лужи на асфальте.
Она молчала секунду. Две.
— Ну, я теперь дома, — сказала она наконец. — Всё хорошо, Мишань.
Голос был ровный. Спокойный.
Я не обернулся.
Вечером Мишка уснул рано — набегался, наигрался.
Мы с Кристиной остались на кухне. Она мыла посуду. Я сидел за столом.
Было тихо. Только вода из крана и дождь за окном — уже тише, стихал.
Часы в коридоре тикали.
Я смотрел на её спину. На то, как она полощет кружку, ставит на сушилку. Привычный жест — я видел его тысячи раз. Тысячи раз сидел вот так, за этим столом, и смотрел как она моет посуду.
Скатерть была чуть сдвинута — Мишка двигал тарелку. Я поправил край. Зачем — не знаю.
Она выключила воду. Вытерла руки. Обернулась.
— Стас.
— Да.
— Ты какой-то…
— Я нормально.
Она помолчала. Взяла полотенце, снова стала вытирать руки — хотя они уже были сухие.
Полотенце было то самое — с ромашками. Я купил его в Икее три года назад. Помню как мы тогда поругались из-за парковки — не могли найти место, она нервничала, я огрызнулся, потом помирились прямо там, у лифта.
— Стас, что-то случилось?
Я посмотрел на неё.
Тридцать семь лет. Я знаю её четырнадцать. Познакомились на корпоративе у общего приятеля — она тогда была в синем платье, смеялась над какой-то глупой шуткой. Я подошёл и сказал что-то банальное. Она ответила. Мы проговорили три часа.
Я думал тогда: вот это человек.
— Валя была в Туле, — сказал я.
Тихо. Без интонации.
Она не ответила сразу.
Секунда. Две. Три.
Дождь за окном совсем стих. Стало очень тихо.
— Стас…
— Не надо.
Я встал из-за стола.
— Мне не нужно объяснений. Я просто хочу чтобы ты знала: я знаю.
Она молчала.
Я вышел из кухни. Прошёл в спальню. Закрыл дверь — тихо, чтобы не разбудить Мишку.
Лёг на кровать не раздеваясь.
Лежал и смотрел в потолок. Те же часы тикали. Тот же потолок.
Она не пришла.
Утром я встал в шесть.
Мишка ещё спал. Кристина — не знаю. Дверь была закрыта.
Я сварил кофе. Выпил стоя у окна. На улице было серо, по-осеннему. Двор пустой — только один дед выгуливал собаку, медленно, вдоль забора.
Я думал: надо что-то решить. Поговорить. Выяснить. Люди так делают — выясняют, скандалят, расставляют точки. Или прощают. Или уходят.
Я не знал что я буду делать.
Ещё вчера казалось, что всё понятно. Что есть чёткая линия — до и после. Позвонил Вале, услышал про Тулу — и всё, вот она, точка.
Но утром линия размылась.
Четырнадцать лет — это не линия. Это стол со скатертью, и скатерть чуть сдвинута, и ты поправляешь её, потому что привык. Это Мишка, который ест торт серьёзно, с видом дегустатора. Это часы с ярмарки, которые она выбрала, потому что они «живые».
Я не знал теперь: они живые?
Допил кофе. Поставил кружку в раковину.
В коридоре скрипнула дверь. Мишка вышел — взлохмаченный, в пижаме.
— Пап, каша?
— Каша, — сказал я.
Он кивнул и пошёл умываться.
Я поставил кастрюлю. Налил воды. Включил конфорку.
Кристина так и не вышла из спальни.
И я не пошёл к ней.
Правильно ли я сделал — промолчал, не устроил скандал, не потребовал объяснений при сыне? Или это слабость — стоять у плиты и делать вид, что варишь кашу, когда всё уже кончено?
