Маша засыпала только под сказку.
Не мультик, не телефон — именно сказку. Вслух, чтобы слышала живой голос. Я придумывал каждый раз новую. Про рыцаря, который строил замок из снега. Про кота, который умел читать карты. Про девочку, которая умела разговаривать с дождём. Маша слушала серьёзно, не перебивала, иногда поправляла: «Так не бывает, Дэн». Я соглашался: «Не бывает. Но в сказке — бывает».
Коле было восемь. Ему сказка была уже «для малышей», но он всё равно приходил к дверям Машиной комнаты и стоял, облокотившись на косяк. Делал вид, что случайно. Я делал вид, что не замечаю.
Витя называла это «ты так хорошо с ними ладишь».
Не «спасибо». Не «я не знаю, что бы без тебя делала». Просто — «хорошо ладишь». Как комплимент соседу, который иногда выгуливает собаку.
Три года. Три года я укладывал чужих детей спать, придумывал сказки про снежные замки, делал вид, что не замечаю Колю в дверях. Три года я думал, что строю семью.
Оказалось — я просто хорошо ладил.
Но тогда я этого ещё не понял. Понял позже. Когда телефон Вити зазвонил в половине первого ночи, и она вышла в коридор, и закрыла за собой дверь. Тихо. Аккуратно. Именно так, как закрывают двери, когда не хотят, чтобы слышали.
* * *
Детская пахла фломастерами и немного — сухим печеньем. Маша любила есть в кровати, и сколько Витя ни говорила «нельзя», всё равно находила под подушкой крошки и упаковки от «Юбилейного».
Я сидел на краю Машиной кровати ещё минут пять после того, как она уснула. Просто сидел. За окном шёл снег — первый в этом ноябре, крупный, медленный. Фонарь во дворе качался. Свет плыл по потолку.
Потом вышел на кухню.
Витя стояла у окна, спиной ко мне. Телефон держала двумя руками. Экран был повёрнут от меня.
— Уснула? — спросила, не оборачиваясь.
— Да, — сказал я. — Коля тоже.
— Хорошо.
Она убрала телефон в карман халата. Обернулась. Улыбнулась — той улыбкой, которую я знал. Ровной. Чуть усталой. Улыбкой женщины, у которой всё под контролем.
— Чай будешь?
Я сказал — буду. Она поставила чайник. Я сел за стол. За окном качался фонарь.
Всё было как обычно.
Именно это потом было труднее всего объяснить — даже себе. Что не было ничего такого. Ни холодности, ни отчуждения, ни того особенного молчания, которое что-то значит. Был чай. Был снег за окном. Была Витя, которая рассказывала что-то про Колину контрольную и про то, что надо записаться к зубному.
Я слушал. Кивал.
* * *
Я не следил за её телефоном. Принципиально — не следил. У меня был один брак за плечами, и там следили оба, и это ничем хорошим не кончилось. Я решил: если не доверяю — лучше сразу сказать. Доверяю — значит не слежу.
Всё сломалось из-за домофона.
Был февраль. Витя осталась у подруги — так сказала. Я укладывал детей один. Маше придумывал сказку про волка, который научился печь хлеб. Коля снова стоял в дверях. Потом я мыл посуду, смотрел на снег, думал ни о чём.
В начале одиннадцатого домофон тренькнул.
Я поднял трубку.
— Витя дома? — мужской голос. Спокойный. Как будто он спрашивал, работает ли лифт.
— Нет, — сказал я. — А кто это?
Пауза.
— Игорь. Скажите, чтобы перезвонила.
Щелчок. Он отключился.
Я стоял с трубкой в руке. Домофон молчал. Из детской доносилось ровное сопение — Маша уже спала, крепко, как умеют спать только дети. Я повесил трубку. Сел на табуретку в прихожей.
Игорь.
Витя никогда не говорила об Игоре как о человеке, который может прийти и позвонить в домофон. Говорила — «мы расстались нормально», «он иногда пишет по поводу детей», «не надо делать из этого историю». Я не делал.
Я думал: это по поводу детей. Наверное.
Я думал так ещё три недели.
Потом нашёл переписку — случайно. Витя оставила телефон на столе разблокированным. Я не хотел смотреть. Взгляд сам зацепился за имя.
Там было много сообщений. Очень много. И они были не про детей.
Я читал медленно. Перечитывал. Ждал, что что-то изменится — что я неправильно понял, что это другой контекст, что у этих слов есть объяснение. Объяснения не было.
— Ты чего не спишь? — Витя вышла из спальни, щурясь от света.
Я поднял голову. Смотрел на неё.
— Это кто? — сказал я. Голос был странный. Тихий.
Она увидела телефон у меня в руках. На секунду — только на секунду — её лицо изменилось. Потом стало ровным.
— Дай телефон.
— Это Игорь?
— Дай телефон, Денис.
— Давно?
Она молчала. Подошла. Взяла телефон из моих рук — аккуратно, как берут что-то хрупкое. Убрала в карман.
— Не надо было смотреть, — сказала она.
Я не мог поверить ушам. Переспросил — не словами, просто смотрел на неё.
— Ты мне говоришь «не надо было смотреть»?
— Ты сам полез.
— Витя. — Голос у меня задрожал. Не от злости — от чего-то другого, от того как спокойно она стоит, как ровно смотрит. — Сколько это продолжается?
Она отвела глаза.
— Это сложно объяснить.
Я встал. Прошёл к окну. За стеклом был двор — тёмный, февральский, с горкой которую мы с Колей залили водой в январе, чтобы замёрзла. Горка была. Коля катался с неё каждый день.
Я думал: надо что-то сказать. Что-то главное. Что расставит всё по местам.
Ничего не шло.
— Он приходил, — сказал я наконец. — В феврале. В домофон звонил. Ты была у «подруги».
Витя не ответила.
— Дети дома были, — сказал я. — Маша спала. Я ей сказку читал.
* * *
Утром я собирал вещи.
Не всё — только то, что нужно было на первое время. Рюкзак, сумка. Я делал это методично: свитер, документы, зарядка, бритва. Руки не дрожали. Внутри было очень тихо — той тишиной, которая бывает после того, как что-то большое уже случилось и ничего не изменить.
Из коридора тянуло кофе. Витя варила кофе — обычный, в турке, как каждое утро. Запах был домашний, тёплый. Неуместный.
За стеной в детской переговаривались Маша и Коля. Маша что-то требовала, Коля отвечал «отстань», потом оба засмеялись. Обычное утро. Обычный шум.
Я держал в руках свою кружку — ту, которую Коля подарил на день рождения. Зелёная, с нарисованным динозавром, немного кривым. Коля рисовал сам, потом отдал в мастерскую, где печатают на кружках. Пришёл довольный: «Нормально получилось?» Я сказал: отлично. Поставил на работе. Потом принёс домой.
Я положил кружку в сумку.
Потом достал. Поставил на полку.
Не моя.
Во рту был какой-то металлический привкус. Я не пил, не ел ещё ничего — просто стоял, и этот вкус был, как будто долго держал монету во рту.
Я думал: надо выйти пока дети не встали. Надо чтобы они не видели.
Витя вошла в комнату.
Остановилась у двери. Посмотрела на рюкзак. На сумку.
— Денис.
— Не надо, — сказал я.
— Нам надо поговорить нормально.
— Мы вчера говорили.
— Ты молчал.
Это было правдой. Я молчал. Сидел у окна, смотрел на горку во дворе, молчал. Потом лёг на диван в гостиной. Не спал — просто лежал.
— Ты для них чужой всё равно, — сказала Витя. — Понимаешь? Юридически. Они тебе никто. Ты им никто. Не надо делать из этого трагедию.
В дверях стояла Маша.
Я не знаю, сколько она слышала. Она стояла в пижаме с зайцами, держала в руках плюшевого медведя — того, которому я однажды пришил оторванное ухо, потому что Маша плакала. Смотрела на меня.
— Дэн, ты куда? — спросила она.
Я присел на корточки.
— Мне надо на некоторое время уехать, — сказал я.
— Ты вернёшься?
Витя стояла за её спиной.
— Маша, иди завтракать, — сказала она.
— Дэн вернётся?
Я не ответил. Не нашёл слов, которые были бы правдой и которые можно говорить восьмилетнему ребёнку в пижаме с зайцами. Таких слов не было.
Маша смотрела на меня ещё секунду. Потом ушла на кухню. Молча.
Коля так и не вышел.
* * *
Съёмная квартира на Нагорной была однушкой с низкими потолками и окном во двор-колодец. Хозяйка сдавала срочно, поэтому дёшево — тридцать пять тысяч, с мебелью. Мебель была казённая: диван, стол, два стула, шкаф. На подоконнике стоял засохший кактус. Я его не выбросил.
Первые дни я работал. Приходил поздно. Ложился. Смотрел в потолок.
Маша позвонила через неделю. Не Витя — Маша. Детским голосом, очень серьёзно:
— Дэн, ты не приедешь на мой день рождения?
Я молчал секунду.
— Когда у тебя день рождения?
— В апреле. Ты же знаешь.
Знал. Двадцать третьего апреля. Она хотела торт с единорогом.
— Посмотрим, — сказал я.
— Это значит нет, — сказала Маша. И повесила трубку.
Потом позвонил Коля. Не сразу — через три дня. Молчал почти минуту. Потом сказал:
— Ты из-за мамы уехал?
— Коля…
— Я слышал. Что она говорила. Про «чужой».
Я не нашёлся что ответить.
— Ты не чужой, — сказал Коля. — Ну, я так думаю.
Потом тоже повесил трубку. Наверное, ему было неловко — он всё-таки был не из тех, кто говорит такие вещи вслух. Восемь лет. Мужик.
Я сидел с телефоном. За окном был двор-колодец — серый, узкий, с мусоропроводом и одним деревом. Дерево было голое — март ещё.
Я думал про горку во дворе. Она уже растаяла, наверное.
Я думал: позвонить Вите. Не для того чтобы вернуться — просто чтобы спросить, кто теперь придумывает Маше сказки. Кто делает вид, что не замечает Колю в дверях.
Не позвонил.
Поставил телефон на стол. Посмотрел на засохший кактус.
Три года. Восемьсот сказок, плюс-минус. Одно пришитое ухо у медведя. Одна горка во дворе.
И теперь — тихая квартира, чужой кактус, и два детских голоса в телефоне, которые я не имею права слышать, но которые почему-то звонят сами.
Теперь я один. Совсем.
Он поступил правильно или стоило остаться ради детей, которые сами позвонили?
