Соседка позвонила в среду, около полудня.
Я лежала в палате на четвёртом этаже городской больницы, смотрела в потолок и думала о том, что надо попросить мужа принести нормальный чай — казённый был жёлтый и пах картоном. Телефон завибрировал. Незнакомый номер. Я ответила.
— Ирина, это Валя, с третьего этажа. Вы меня помните?
Я помнила. Пожилая женщина с таксой, всегда здоровалась в лифте.
— Вы извините, что звоню. Просто я видела — к вам несколько раз заходила женщина. Пожилая такая, в сером пальто. Ключи свои у неё. Я не знаю — может, всё нормально. Просто вас давно не видно, я и решила…
Я не сразу поняла.
Потом поняла.
Лидия. Свекровь.
Я не давала ей ключи от нашей квартиры никогда. Значит, дал Андрей. Дал — и не сказал мне. Я лежала в больнице уже восемь дней с воспалением лёгких, температура только вчера упала, и всё это время в нашей квартире бывал кто-то посторонний. Кто-то — с ключами. Кто-то — который читал, смотрел, перебирал.
Я поблагодарила Валю и нажала отбой.
За окном шёл мелкий ноябрьский дождь. Кто-то в соседней палате кашлял. Медсестра что-то говорила по телефону в коридоре — громко, смеялась. Обычный больничный день. Только у меня внутри что-то изменилось — как будто включили холодный воздух прямо под рёбра.
Я думала, что знаю свою семью. Я прожила с Андреем двадцать три года. Я думала, что знаю.
Но тогда я ещё не знала, что именно она искала.
Домой меня выписали в пятницу — на два дня раньше срока. Я попросила врача сама. Сказала, что лучше. Он поморщился, но подписал бумаги.
Андрей не знал, что я еду. Я специально не позвонила.
Такси остановилось у подъезда в половине второго. Я поднялась на шестой этаж, достала ключи. Руки были ещё слабые после болезни — немного дрожали, пока я искала замочную скважину. Открыла дверь.
В квартире никого не было. Тихо, чисто, всё на месте. Пахло чужим — не духами, не едой, а просто чем-то незнакомым. Или мне казалось.
Я прошла в спальню. Шкаф был закрыт. Я открыла свою половину.
Всё выглядело нормально. Стопки свитеров лежали ровно. Может, даже слишком ровно — я так не складываю, у меня всегда немного наперекосяк, по-быстрому. А здесь — аккуратно, как в магазине. Я провела пальцем по краю полки. Посмотрела на ящик с документами в нижней секции. Ящик был задвинут до конца — я никогда так не задвигаю, он немного заедает.
Я вытащила ящик. Документы лежали. Все на месте. Только чуть сдвинуты.
Она читала.
Андрей пришёл в семь. Я сидела на кухне с чашкой чая, которую так и не выпила.
— Ир, ты дома? — он заглянул в дверь, удивился. — Тебя же в воскресенье должны были…
— Выписали раньше.
Он поцеловал меня в висок, снял куртку. Прошёл к холодильнику, открыл. Стал смотреть, что там есть.
— Как ты? Температуры нет?
— Нет.
— Хорошо. Я думал заехать завтра, привезти нормальной еды…
— Андрей. — Я дождалась, пока он обернётся. — Мне звонила соседка. Валя, с третьего.
Он посмотрел на меня спокойно. Чуть дольше, чем нужно.
— И что?
— Она видела, как к нам кто-то заходил. Несколько раз. Ключи свои. Пожилая женщина в сером пальто.
Андрей закрыл холодильник. Сел напротив. Положил руки на стол.
— Мама переживала. Хотела убраться, пока тебя нет. Ты же болела, не до уборки.
Я ждала.
— Я думал, ты будешь рада.
— Ты дал ей ключи.
— Ну да.
— Ты дал своей матери ключи от нашей квартиры. Пока я лежала в больнице. И не сказал мне.
— Ира, она просто убралась…
— Андрей. — Голос у меня не дрожал. Я этому удивилась. — В шкафу мои вещи сложены по-другому. Ящик с документами перебран. Она не убиралась. Она смотрела.
Он замолчал. Потянулся к телефону — машинально, как люди делают, когда не знают, что сказать.
Я думала, что он скажет: ты всё выдумываешь, ты болела, температура, тебе показалось. Я готовилась к этому.
Он не сказал.
— Ну, может, она… посмотрела немного. Она же беспокоится.
— О чём она беспокоится, Андрей?
Он не ответил. Смотрел в стол.
И вот тут мне стало по-настоящему холодно. Не от болезни. Не от ноября за окном. От того, что он знал. Знал — зачем она приходила. И всё равно дал ключи.
Я думала о ящике с документами. О нашем брачном договоре, которого у нас никогда не было. О том, что там лежало: медицинские справки, мои трудовые, документы на машину, которая оформлена на меня. Квитанции. Выписки с моего счёта, куда я откладывала с прошлого года — понемногу, на всякий случай. На какой такой случай — я и сама себе не признавалась.
Лидия, видимо, уже знала на какой.
— Позвони ей, — сказала я.
— Что?
— Позвони своей маме. Прямо сейчас. При мне.
Андрей поднял на меня глаза. В них было что-то — не злость, нет. Что-то хуже. Усталость. Как у человека, которого поймали на том, о чём он давно знал, что поймают.
Он набрал номер. Включил громкую связь — не сам, я попросила жестом.
— Мам. Ира дома. Она хочет поговорить.
Короткая пауза.
— Ну и хорошо, — сказала Лидия. Голос у неё был ровный, без смущения. — Я просто убиралась. Там был беспорядок. Мать должна знать, как живёт её сын.
Она даже не понизила голос.
Я смотрела на Андрея. Он смотрел в стол.
— Лидия Васильевна, — сказала я. Медленно. — Вы проверяли мои документы.
— Ничего я не проверяла.
— Ящик был открыт. Вещи в шкафу сложены иначе.
— Значит, сам Андрей и трогал. Я тут при чём?
Андрей сидел напротив меня и не произносил ни слова.
В этот момент за окном проехала машина — громко, с музыкой, потом стихла. Соседи сверху что-то передвигали. На плите у меня стоял чайник, который давно закипел и выключился сам. Я смотрела на этот чайник и думала о совершенно другом: о том, что купила его четыре года назад в «Метро», долго выбирала между двумя похожими, и взяла тот, что подороже, потому что у него была удобная ручка. Андрей тогда сказал — зря переплатила. Я не стала спорить.
Горло перехватило.
Не от слёз — нет. От понимания.
Я сидела на этой кухне. В этой квартире, которую мы купили вдвоём пятнадцать лет назад, оба вложили деньги, оба выплачивали ипотеку. Я работала бухгалтером в двух местах первые три года, пока Андрей искал себя — менял места, уходил, возвращался. Я откладывала. Я считала каждую тысячу.
А сейчас его мать ходила по моим комнатам с его ключами и читала мои документы. И он знал.
— Андрей, — сказала я. Тихо. — Ты понимаешь, что она делала?
Он поднял голову.
— Ир, она просто…
— Она составляла картину. На случай развода.
Тишина.
В трубке было слышно, как Лидия дышит. Она не возражала.
— Отключи громкую, — сказала я.
Он отключил.
— Мам, я перезвоню, — сказал он и нажал отбой.
Мы смотрели друг на друга. Двадцать три года. Двое детей, уже взрослые, живут отдельно. Одна квартира. Один чайник с удобной ручкой.
— Она делала это по твоей просьбе? — спросила я.
Он не ответил.
Этого было достаточно.
Той ночью я не спала.
Лежала рядом с Андреем, который уснул быстро — всегда умел, даже после скандалов. За окном изредка проезжали машины. Батарея отопления тихо гудела. Я смотрела в потолок.
Я думала о том, что Лидия не взяла ничего. Ни одной вещи. Просто смотрела, читала, запоминала. И в этом была какая-то особая жестокость — чистая, без следов. Кражу можно доказать. Инспекцию — нет.
Утром я встала раньше Андрея. Сварила кофе. Выпила стоя, у окна — дождь к утру закончился, двор был мокрый и пустой.
Потом я зашла в спальню, достала ящик с документами. Переложила всё в сумку — медленно, аккуратно. Медицинские карты. Трудовую. Документы на машину. Сберкнижку. Всё, что было моим.
Андрей проснулся, когда я уже застёгивала молнию.
— Ира. Ты куда?
— К маме.
Он сел на кровати. Смотрел.
— Надолго?
Я подняла сумку. Посмотрела на него — на этого человека, которого знала двадцать три года и, как выяснилось, не знала совсем.
— Не знаю, — сказала я.
Это была правда.
Я вышла. На лестнице пахло сыростью и чьим-то завтраком. Лифт работал. Я спустилась вниз.
На улице было холодно и тихо. Я шла к остановке и думала о том, что ящик с документами я сложила обратно аккуратно — ровными стопками. Так, как это сделала Лидия.
Почему-то это показалось важным.
Она поступила правильно — или это был повод уйти, а не причина?
