Муж уехал в очередную командировку в воскресенье вечером. Поцеловал в щёку — сухо, по привычке — и закрыл за собой дверь. Я стояла в коридоре и слушала, как стихают его шаги в подъезде. Тишина навалилась сразу.
Замужем я двадцать два года. Виктор — хороший муж: не пьёт, не дерётся, деньги приносит. Я это знаю. Я себе это повторяю давно. Только вот последний раз мы нормально поговорили — я уже не помню когда. Он приезжает, ест, смотрит телевизор, спит. Уезжает. И снова.
В тот вечер я сидела на кухне, смотрела в тёмное окно и думала: ну и чего я жду? Светка давно говорила — вызови мастера, у тебя вон розетка в спальне не работает третий месяц. Я отмахивалась. А тут — взяла и позвонила.
Мастера звали Андрей. Он пришёл на следующий день. И этим всё началось.
Сижу на кухне. За окном темнота, девятый час вечера. Чай давно остыл. Телефон молчит.
Виктор улетел в Новосибирск — снова на неделю, снова «срочные переговоры». Я даже не спросила, с кем. Раньше спрашивала. Потом перестала — он отвечал так коротко и скучно, что становилось только хуже. Лучше не знать, чем слышать этот голос — вежливый, равнодушный, как у оператора колл-центра.
Позвонила Светка.
— Ну что, опять одна?
— Опять.
— Так вызови наконец этого мастера. Розетка у тебя третий месяц не работает, я знаю.
— Да ладно, обхожусь.
— Ир, ну ты вообще. Там сервис нормальный, я пользовалась. Приходят быстро, не хамят, цены средние.
Светка развелась три года назад и с тех пор стала экспертом по самостоятельной жизни. Каждую поломку в квартире она воспринимает как личную победу — сама вызвала, сама решила. Я не разделяла этого энтузиазма. Мне всегда казалось, что вызывать чужого мужчину в квартиру, пока свой в командировке — это как-то неловко. Не то чтобы я боялась чего-то. Просто — неловко.
Но розетка в спальне правда не работала. Удлинитель тянула через всю комнату, спотыкалась об него каждое утро.
Я нашла сервис. Оставила заявку. Легла спать.
Андрей пришёл на следующий день, в половине седьмого вечера — как договорились. Я ожидала кого-то молчаливого с сумкой инструментов, который молча починит и уйдёт. Открыла дверь — стоит мужчина лет сорока пяти, невысокий, в аккуратной тёмно-синей куртке. Негромко поздоровался. Снял обувь — я даже не успела сказать, что не надо.
Розетку он починил за двадцать минут. Пока возился, я стояла в дверях спальни, не зная куда деться. Потом он собрал инструменты, встал, осмотрел стену.
— Всё работает. Если что — звоните.
И тут я сказала — сама не знаю зачем:
— Чай будете?
Он секунду помолчал. Кивнул.
Мы сидели на кухне минут сорок. Говорили ни о чём — о том, что зима затянулась, что дом у меня старый, но крепкий, что он работает мастером уже двенадцать лет. Я спрашивала — он отвечал. Без спешки. Смотрел не в телефон, не в стену — на меня. Я поймала себя на том, что говорю громче обычного. Что смеюсь.
Когда он ушёл, я закрыла дверь и долго стояла в коридоре.
Я думала: ну вот, поговорила с человеком. Что тут такого.
На кухне стояли две кружки.
Через неделю я снова оставила заявку.
Написала, что барахлит кран на кухне. Кран не барахлил. Я покрутила его утром туда-сюда, нашла едва слышный скрип — и решила, что этого достаточно.
Пришёл снова Андрей. Случайно или нет — не знаю, мастеров не выбирают.
Кран он осмотрел, сказал — прокладка, пятнадцать минут. Пока менял, я жарила котлеты. Кухня была маленькая, мы постоянно оказывались рядом. Извинялись, отступали. Он пах какой-то простой туалетной водой — не резко, едва.
Снова остался на чай. На этот раз я уже не удивлялась.
Он рассказывал про сына — двадцать лет, учится в Питере. Про то, что сам развёлся шесть лет назад, живёт один в однушке на Щёлковской. Говорил спокойно, без жалоб.
— Не скучно одному? — спросила я.
— Скучно, — ответил он просто. — Привык.
Я думала, что мы просто разговариваем. Что это нормально. Что ничего не происходит.
Виктор позвонил в тот вечер поздно — уточнил, не нужно ли что привезти из Новосибирска. Я сказала: не нужно. Он сказал: ладно. Мы помолчали секунд десять. Он повесил трубку.
Я сидела на диване и думала: вот. Вот оно.
Андрей за два часа спросил меня больше, чем Виктор за последние полгода.
Я себе сказала: ничего не происходит. Просто мастер приходит по делу. Просто я одинока. Просто скучаю.
Я заказала его в третий раз через десять дней. Придумала — текут трубы под ванной.
Трубы не текли.
Виктор уехал в начале февраля. Сказал — на две недели, проект в Екатеринбурге.
Я кивнула. Спросила, когда ждать. Он ответил — как закончат. Уложил чемодан сам, вызвал такси сам, уехал рано утром, пока я ещё лежала. На тумбочке оставил деньги на продукты — аккуратно, под угол телефона. Я смотрела на эту стопку и думала: вот и всё наше общение за неделю.
Андрей пришёл в пятницу вечером.
Я открыла дверь — и сама не поняла, как так вышло. Мы стояли в коридоре, он снимал куртку, я что-то говорила про трубы, а потом замолчала на полуслове. Он посмотрел на меня. Я отвела глаза.
Не буду описывать, что было дальше.
Потом я сидела на кухне. Он тоже. Мы оба молчали и пили чай — снова эти две кружки. За окном мела метель, в подъезде хлопнула дверь.
— Ир, — сказал он. — Я не думаю, что мы делаем что-то правильное.
— Я знаю.
— Тогда зачем?
Я не ответила. Потому что ответ был страшный: не затем, что он мне нравится. Затем, что я не могу вспомнить, когда последний раз кто-то сидел рядом и просто — был рядом.
Он ушёл. Я убрала кружки. Долго стояла у мойки, смотрела в окно на тёмный двор.
Я думала: вот теперь я такая. Теперь я — та, которая изменила.
Всю ночь не спала. К утру решила — больше не звонить. Всё. Один раз. Случилось и прошло. Виктор вернётся, жизнь пойдёт как шла. Никто ничего не узнает.
Я умею держать себя в руках. Я всегда умела.
Прошла неделя. Я не звонила Андрею.
Зато искала квитанцию за телефон — потеряла чек, нужен был номер для бухгалтерии. Нашла распечатку звонков — Виктор когда-то распечатал наш общий тариф, бумага завалялась в ящике стола.
Открыла машинально. Начала листать.
Незнакомый номер. Екатеринбургский. И звонков — я считала, сначала не верила — больше двухсот за два года. Иногда по два-три раза в день. Иногда ночью.
Руки задрожали. Бумага зашуршала.
Я думала, что это я предала наш брак.
Оказывается — нам обоим было скучно.
Прошло три месяца.
Виктору я ничего не сказала. Ни про Андрея, ни про распечатку. Он вернулся из Екатеринбурга загорелый — странно для февраля — привёз мне шоколадку и магнит на холодильник. Я приняла. Поблагодарила. Поставила магнит рядом с другими такими же — Новосибирск, Казань, Самара. Целая коллекция его отъездов.
Ночью лежала рядом с ним и смотрела в потолок.
Он спал — ровно, спокойно, чуть похрапывал. Чужой человек в моей кровати. Я думала: двадцать два года. Двадцать два года я была уверена, что мы — семья. Что молчание — это просто усталость. Что командировки — это работа. Что всё нормально.
Я думала, что если не скандалить, не требовать, не устраивать сцен — всё будет хорошо.
Теперь я лежу рядом с ним и не знаю, кому из нас двоих хуже.
Светке не рассказала. Алине — тем более. Андрею больше не звонила — и он мне тоже. Наверное, правильно. Наверное.
Утром Виктор выпил кофе, сказал, что в четверг снова уезжает. Екатеринбург. Я кивнула. Налила себе чай. Смотрела, как он надевает куртку в коридоре — знакомые движения, знакомая спина, чужой человек.
Дверь закрылась.
Я осталась одна — как всегда. Как будто ничего не было. Как будто не было этих двухсот звонков в распечатке, которую я до сих пор не выбросила — лежит в ящике стола, под квитанциями.
Я думала, что изменила от одиночества.
Оказалось — мы оба давно жили отдельно. Просто под одной крышей.
Самое горькое не то, что он врал. И не то, что я оступилась.
Самое горькое — что мне не больно. Совсем.
Я сижу на кухне. За окном серое московское небо, во дворе кричат дети. Чай горячий. Телефон молчит.
И я думаю: двадцать два года. Половина жизни.
Впустую.
Скажите мне честно: она виновата? Или оба давно предали этот брак — просто по-разному?
Если узнали себя или кого-то близкого — поставьте сердечко. Таких историй больше, чем мы думаем.
