Я думала, что знаю её как себя.
Двадцать лет. Каждый день рождения. Каждый развод — у неё их было два. Каждая моя ночь, когда я плакала из-за Сергея. Лариса всегда брала трубку. Всегда говорила: он не стоит твоих слёз. Всегда знала, что сказать.
Я верила ей больше, чем себе.
Теперь я сижу на скамейке в Нескучном саду и смотрю на пруд. Осень. Листья плывут по воде. Спина мокрая от пота, хотя холодно. Я шла сюда пешком от той кофейни — наверное, минут сорок. Не помню.
Они сидели у окна. Её рука лежала на его руке. Не как случайно. Как давно.
Он засмеялся — так, как смеялся когда-то только со мной. Голову назад, чуть прищурившись. Я стояла у входа в своей дурацкой бежевой куртке с пакетом из аптеки и смотрела на них секунд десять. Потом развернулась и пошла.
Они меня не заметили.
Хуже всего — не то, что они вместе. Хуже всего другое: я сразу поняла, что это не первый раз. Это было видно по тому, как она отодвинула его чашку, чтобы положить локоть на стол. По тому, как он не удивился этому жесту. Так делают люди, которые привыкли друг к другу.
Двадцать лет я думала, что дружба — это когда тебя любят. Теперь думаю, что дружба — это когда тебя используют так мастерски, что ты сама не замечаешь.
Листья плывут. Холодно. А я всё сижу.
Сергей появился в моей жизни, когда мне было двадцать четыре.
Мы познакомились в очереди в налоговую — он стоял передо мной, злился на талончики, и я дала ему ручку, потому что его не было. Три года мы были вместе. Он был из тех мужчин, которые умеют слушать, — или умеют делать вид, что слушают. Я путала одно с другим.
Лариса знала его с самого начала. Я познакомила их на своём двадцатипятилетии — пришли вместе, уже подруга и парень. Она сразу сказала: хороший. Я обрадовалась.
Мы расстались с Сергеем, когда мне было двадцать семь. Не было измены, не было скандала. Он просто сказал однажды вечером: мне кажется, мы идём в разные стороны. Я плакала неделю. Лариса каждый день звонила. Привозила еду. Говорила: он не твой человек, Тань. Ты лучше.
Потом были другие мужчины. Один серьёзный — Костя, с которым мы прожили пять лет, расстались мирно, остались в приятелях. Одна большая ошибка — не буду даже называть имя. Но Сергей почему-то всегда оставался точкой отсчёта. Первый серьёзный. Тот, кто ушёл без объяснений.
Лариса знала об этом. Иногда спрашивала: ты всё ещё думаешь о нём? Я говорила: нет. Она кивала.
Теперь я сижу в парке и понимаю, зачем она спрашивала.
Мы с Ларисой виделись раз в месяц, иногда чаще.
Обычно — кофейня на Маросейке, которую она нашла лет семь назад. Столик у окна, капучино, её — с сиропом, мой — без. Мы знали меню наизусть. Знали, что официантка Маша работает по вторникам и четвергам. Знали, что у входа плохо закрывается дверь и зимой дует.
Я не думала об этом как о ритуале. Просто — так было. Как бывает с настоящими подругами.
Последний раз мы виделись три недели назад. Я пришла с температурой — разболелась к вечеру, но отменять не хотела. Лариса заметила сразу:
— Ты какая-то бледная.
— Ничего, простуда.
— Может, перенесём?
— Нет, я рада тебя видеть.
Она улыбнулась. Погладила меня по руке. Заказала мне имбирный чай, сказала: это лучше кофе когда болеешь. Я смотрела на неё и думала: вот что такое настоящая дружба. Вот человек, который просто — есть.
Мы говорили про её работу — она ведёт два проекта одновременно, жалуется на дедлайны. Про мою маму — мама в октябре ложится на плановую операцию, ерунда, но всё равно волнуюсь. Про сериал, который мы обе смотрим.
— Ты давно с кем-нибудь виделась? — спросила она.
— В смысле с мужчиной?
— Ну да.
— Нет. — Я пожала плечами. — Не очень хочется сейчас.
Лариса покивала. Поболтала ложкой в чашке.
— А про Сергея не думаешь?
Я удивилась. Мы давно уже не говорили про Сергея — лет десять точно.
— Нет, — сказала я. — А почему ты спрашиваешь?
— Просто. Видела его фотографию где-то в соцсетях. Постарел.
Я кивнула. Мы перешли к другой теме.
Теперь, на скамейке в парке, я прокручиваю этот разговор снова. Она спросила про Сергея. Три недели назад. Зачем? Проверяла? Интересовалась — как я отреагирую?
Я думала, что Лариса задаёт эти вопросы, потому что беспокоится обо мне. Теперь думаю: она задавала их, потому что ей нужно было знать.
Холодный пруд. Утки у берега. Я достаю телефон — и убираю обратно. Звонить некому.
Телефон зазвонил, когда я уже собиралась встать.
Незнакомый номер. Я чуть не сбросила — а потом приняла.
— Таня, привет. Это Сергей.
Я не сразу поняла. Просто держала телефон и смотрела на уток.
— Ты меня слышишь?
— Слышу.
Голос у него стал ниже. Взрослее. Странно узнавать голос, который не слышала двадцать лет.
— Мы сегодня были с Ларисой в кофейне на Маросейке. Она забыла телефон. Я отнёс к стойке, там сказали — звонила какая-то Таня несколько раз. Подумал, что надо предупредить.
Я молчала.
Значит, телефон у него. Значит, он знает её пароль или просто смотрел журнал звонков. Значит — они давно.
— Лариса сейчас ищет, наверное, — сказал он. — Ты не могла бы ей написать?
— Могла бы, — сказала я. — Но не буду.
Пауза.
— Таня, ты нас видела сегодня?
— Видела.
Он помолчал ещё немного.
— Понятно. Слушай, это… сложно объяснить.
— Не надо объяснять.
Я нажала отбой.
Сидела ещё минуту. Осина над головой сбросила сразу три листа — один упал на колено. Жёлтый, почти прозрачный. Я смотрела на него и почему-то думала о даче в Малаховке — мы с Ларисой и Сергеем ездили туда на его двадцать восьмой день рождения. Втроём. Жарили шашлык, она открывала шпильками замки на веранде, потому что он потерял ключи. Я смеялась. Он смеялся. Она смеялась.
Нам было хорошо.
Теперь я думаю: а им тогда уже было хорошо — вдвоём?
Лист лежал на колене. Я его убрала. Встала.
Где-то в кармане загудел телефон — Лариса. Я смотрела на экран, пока он не замолчал.
Она позвонила ещё раз. И ещё.
Голос у неё наверняка сейчас виноватый. Или, может, деловой — как будто ничего особенного. Я знаю её голоса наизусть. Двадцать лет знаю.
И вот это — больнее всего.
Я дошла до станции метро, купила в ларьке воды и выпила половину стоя.
Рядом курил мужчина лет пятидесяти. Мы не смотрели друг на друга. По радио в ларьке играло что-то из девяностых — не помню что. Я думала: вот так и живёшь. Стоишь у метро, пьёшь воду, а внутри — как после операции. Вроде живая, а ещё не понятно что к чему.
Лариса написала в пятый раз: «Тань, позвони, мне нужно объяснить».
Я читала сообщение долго. Потом убрала телефон.
Объяснять тут нечего. Или — всё уже объяснено. Двадцать лет объяснений, просто я слушала не то и не так.
Дома я сварила кофе, села у окна. За стеклом темнело — рано теперь темнеет. Соседи напротив зажгли свет. Девочка лет восьми делала уроки за столом — я видела её макушку.
Я думала о том, что Лариса, наверное, была искренна. Хотя бы иногда. Подруги не бывают только инструментами — это было бы слишком просто, слишком удобно для меня сейчас, чтобы злиться. Она меня любила. Просто любила его — тоже. И выбирала себя. Каждый раз — себя.
Я её не осуждаю.
Я просто больше не буду с ней разговаривать.
Кофе остыл. Я его не допила. Девочка напротив перевернула тетрадь и начала новую страницу — старательно, сначала написала дату.
Двадцать лет.
Не зря — нет, не скажу так. Это были мои годы тоже. Мои разговоры. Моя Маросейка, мой капучино без сиропа. Моя кофейня с дверью, которую дует зимой.
Просто теперь я буду ходить туда одна.
Предательство подруги или просто — жизнь? Она имела право на своё счастье? Или двадцать лет рядом — это уже не просто право?
Подписывайтесь — здесь истории, которые не придумаешь
