Двадцать два года я приносил домой деньги. И двадцать два года у меня не было ни копейки в кармане.
Жена говорила: я веду бюджет, так надёжнее. Я верил. Сдавал карту в день зарплаты, получал триста рублей на обед. Отчитывался за каждый чек. Просил — она решала, нужно ли.
Я думал, что это забота. Что она просто хозяйственная. Что я должен быть благодарен — ведь мы не бедствуем, квартира есть, дети одеты.
А потом пришёл сын с подругой. И я не смог угостить их чаем.
Триста рублей лежали на столе — ровно, как она всегда клала. Три бумажки по сто. На завтра, на обед.
Я снял куртку, повесил на крючок. Руки ещё пахли маслом — не отмываются до конца никогда, сколько ни три. На заводе отработал смену, потом задержался: у третьего станка полетел ремень, пришлось самому. Устал. Хотел чаю.
— Суп на плите, — сказала Наталья, не поворачиваясь. Смотрела в телефон, сидела за кухонным столом. — Второе в холодильнике.
— Спасибо.
Я налил чай. Сел. Съел суп молча — Наталья не любит разговоры за едой, говорит, мешает.
После ужина я вспомнил про термос.
Старый — тот, с работы, серый, китайский — потёк ещё в сентябре. Уже третий месяц хожу без него. Беру чай в одноразовом стакане из автомата за двадцать рублей, к обеду холодный. Мужики смеются: Игорёха, ты что, жалеешь двести рублей?
Я не жалею. У меня просто нет двухсот рублей.
— Наташ, — сказал я. — Надо бы термос купить. Мой течёт уже давно.
Она подняла глаза от телефона.
— Какой термос?
— Обычный. На работу. Рублей за триста-четыреста.
Наталья помолчала. Посмотрела так, как смотрит всегда, когда я прошу что-то — чуть прищурившись, будто считает в уме.
— Игорь, у нас коммуналка на следующей неделе. Плюс Антону куртку надо, он уже месяц ходит в старой. Плюс я записалась к зубному.
— Я понимаю. Но термос — это триста рублей.
— Вот после зубного и купим. — Она вернулась к телефону. — Я сама выберу, у тебя нет времени по магазинам ходить.
Я допил чай. Встал. Поставил кружку в мойку.
Я думал, что это нормально. Правда думал. Она следит за деньгами — значит, деньги есть, значит, мы не тонем. Так же у всех, наверное. Жена знает лучше, что нужно. Я зарабатываю — она распределяет. Разумно.
Наталья всегда так объясняла: «Ты не умеешь копить, Игорь. Помнишь, как в девяносто девятом ты потратил всю премию за три дня? Помнишь?» Я помнил. Купил нам с ней куртки — зима была, у неё совсем старая. Но она помнила иначе.
Карту я сдал ей ещё в двухтысячном. Сам предложил — думал, так проще. Она ведёт таблицу в тетради, каждую трату записывает. Педантично. Аккуратно. Я смотрел иногда — всё правильно, всё по делу.
Просто меня там почти не было.
Я вышел в коридор. На полке лежал старый термос — серый, с замотанным изолентой носиком. Потрогал. Холодный.
Триста рублей.
Я думал, что потерплю. Не в первый раз.
* * *
В пятницу Антон сказал, что придёт с подругой.
— Познакомлю наконец, — бросил он утром, уже в дверях. — Её Катей зовут. Нормальная девчонка.
Наталья сразу оживилась: постирала скатерть, переставила что-то в серванте. Я слышал, как она говорила по телефону с Денисом: «Антошка девушку приводит, серьёзно, видимо».
Я обрадовался. Антон давно не приводил никого домой.
Они пришли в шесть. Катя — небольшая, спокойная, куртка нараспашку, рюкзак через плечо. Поздоровалась просто, без суеты. Мне понравилась сразу.
Антон провёл её в гостиную. Я пошёл на кухню — поставить чайник, достать что-нибудь к чаю.
Открыл верхний шкаф. Там стояло печенье — я видел его ещё вчера, пачка «Юбилейного». Взял. Повернул — пусто. Наталья, видимо, доела и убрала пустую пачку обратно, как иногда делала.
В холодильнике — суп, котлеты на завтра, масло. Ничего к чаю.
Я поискал в ящике. Конфеты бывали — нет. Сушки — нет.
Чайник закипел.
Я стоял и смотрел на три кружки, которые уже поставил на поднос. И понял, что угостить нечем. Совсем.
Деньги. Наталья ушла в магазин — «быстро, за хлебом», сказала полчаса назад. Карта у неё. Триста рублей, которые лежали утром на столе, я потратил на обед и на проезд.
Я стоял на кухне и не знал, что делать.
Можно было попросить у Антона. Но это — попросить у сына. Попросить у двадцатичетырёхлетнего парня, потому что у его отца нет денег купить печенья.
Я вышел в гостиную с тремя кружками чая. Поставил на стол.
— Чай пока, — сказал я. — Наташа сейчас придёт.
Катя улыбнулась:
— Спасибо, не нужно ничего.
Антон посмотрел на стол. Потом на меня. Что-то мелькнуло в его взгляде — быстро, он сразу отвёл глаза. Но я увидел.
Мы разговаривали. Катя работала в логистической компании, рассказывала спокойно. Антон смеялся. Я кивал, отвечал, улыбался.
А сам думал про это печенье.
Я думал: ну и что, мелочь, ерунда, Наташа сейчас придёт. Но Наташа пришла через сорок минут, принесла хлеб и молоко, посмотрела на пустой стол и сказала: «Что же вы ничего не поставили?» — и сама достала из сумки вафли, которые купила там же.
Катя ушла около девяти. В дверях сказала «спасибо, было приятно». Антон пошёл провожать.
Я убирал кружки. Думал, что скажу Наталье — спокойно, без обвинений. Что нужно оставлять что-то дома на такие случаи. Что нельзя, чтобы я не мог угостить гостей.
Она выслушала. Потом сказала:
— Игорь, ну позвонил бы мне. Я бы сказала, где конфеты.
— Наташ, я не знаю, где конфеты в собственном доме, потому что ты всё прячешь и считаешь.
— Я считаю, потому что иначе денег не хватит. Ты этого не понимаешь.
— Я зарабатываю сорок восемь тысяч в месяц.
— И на всё это нужно жить. Коммуналка, еда, кредит за машину, дача. Это ты понимаешь?
Я замолчал.
Я думал — если объяснить спокойно, она услышит. Она же умная. Она же видела, как я стоял без копейки перед сыном и его девушкой.
Она не услышала. Или не захотела.
Я пошёл спать. Антон в свою комнату. Наталья осталась на кухне — шуршала пакетами, убирала.
Я думал: завтра поговорим нормально. Найду слова.
* * *
Нормально не получилось ни завтра, ни через неделю.
Я пробовал. Раза три, наверное, за следующий месяц. Один раз попросил, чтобы она перевела мне на отдельную карту хотя бы пять тысяч — личные, на мелкие расходы. Она сказала: «Зачем? Скажи, что нужно — куплю.» Второй раз сказал, что хочу сам выбрать себе куртку. Она согласилась — поехали вместе, она выбрала куртку, я надел, сказал «нормально». Моего мнения особо не спрашивали.
Ночами я стал плохо спать.
Лежал и вспоминал. Как будто открылся какой-то ящик, который я двадцать лет не открывал, — и оттуда всё сыпалось.
Вспомнил, как в две тысячи четвёртом у Витьки Соломина был день рождения — мы дружили с института, он пятьдесят лет отмечал. Я хотел подарить нормально: костюм, или часы, или хотя бы хорошую бутылку. Наталья дала тысячу двести и сказала — хватит, не транжирь. Я пришёл к Витьке с дешёвым коньяком и шоколадкой. До сих пор помню, как убрал это в пакет и не смотрел на него весь вечер.
Вспомнил корпоратив — году в двенадцатом. Все скидывались на стол, по пятьсот рублей. Я занял у Лёхи Мартынова. Тихо, в туалете, чтоб никто не видел. Лёха потом никогда не вспоминал об этом — хороший мужик. Но я помнил.
Вспомнил Дениса. Ему было лет шестнадцать, что ли. Он хотел ехать с классом на экскурсию в Питер, четыре дня. Стоило восемь тысяч. Наталья сказала: дорого, незачем. Денис не поехал. Потом, уже взрослый, никогда не упрекал — но в Питер с женой съездил в первую очередь, как только смог сам.
Я лежал и думал: я же зарабатывал всё это время. Сорок восемь сейчас, раньше меньше, но всегда работал, не пил, не гулял. Где эти деньги? На даче, которую она выбрала. На машине, которую она выбрала. На шубе, которую она выбрала. На ремонте у Дениса — дали им на свадьбу, правильно, нужно было. Всё правильно. Всё по делу.
Только меня нет нигде.
Я думал, что терпел ради семьи. А может, просто боялся. Боялся скандала, слёз, её голоса, который умеет так подняться, что соседи слышат. Боялся, что она скажет — «я всё бросаю на тебя, а ты не ценишь» — и заплачет. Она умела плакать убедительно.
В феврале я пришёл домой и увидел на столе выписку с моей карты. Она распечатала — откуда-то знала пароль от личного кабинета, я не менял никогда. Там была одна транзакция: триста рублей, «Буквоед», книга. Я купил себе книгу. Детектив, старый автор, давно хотел перечитать.
— Что это? — спросила она.
— Книга.
— Ты мог взять в библиотеке.
Я посмотрел на неё. Долго.
— Наташа, — сказал я. — Мне пятьдесят два года.
Она не поняла, что я имею в виду. Или сделала вид.
Я понял в тот вечер, что разговаривать больше не буду. Не потому что обиделся. А потому что понял: это не изменится. Никогда. Это не привычка — это она. Это то, как она устроена. И я двадцать два года думал, что потерплю, что она поймёт, что само наладится.
Само не налаживается.
* * *
Прошёл год.
Я снял комнату на Бульварной — девятиэтажка, пятый этаж, обои в мелкий цветочек, чужой продавленный диван, батарея по ночам стучит. Хозяйка — тихая пенсионерка, живёт через стенку, иногда здоровается в коридоре.
Ушёл в апреле. Собрал два пакета — одежда, документы, бритва, зарядка. Наталья стояла в коридоре и молчала. Потом сказала:
— Ты серьёзно?
— Да.
— Из-за чего? Из-за денег?
Я подумал.
— Не из-за денег.
Она не поняла. Наверное, до сих пор не понимает.
Карточку сделал себе новую. Зарплата теперь приходит мне. Сорок восемь тысяч. Коммуналка за комнату восемь. Еда — тысяч десять, я ем просто, без изысков. Остальное — моё.
В первый же месяц купил термос. Пошёл в «Спортмастер», выбирал сам, минут двадцать стоял у полки. Взял за шестьсот пятьдесят рублей — синий, с кнопкой. Хороший. Стоит на подоконнике у окна.
Иногда утром смотрю на него и думаю: вот и всё, что мне было нужно. Выбрать самому.
Только это оказалось дороже, чем я думал.
Денис позвонил один раз, в мае. Спросил, как я. Я сказал — нормально. Он сказал — ну и хорошо. Голос был ровный, без осуждения, но и без тепла. Он взрослый, у него своя жизнь, своя семья. Я понимаю.
Антон не позвонил ни разу.
Наталья рассказала всем, что я бросил семью. Соседка Вера Павловна перестала здороваться. Сестра Натальи написала мне в мессенджер: «Как ты мог». Я не ответил.
Мужики на заводе знают — Лёха Мартынов как-то хлопнул по плечу, сказал: «Правильно сделал, Игорёха». Я кивнул. Не знаю, правильно ли.
По ночам тихо. Батарея стучит — тук-тук-тук, — и больше ничего. Раньше я думал, что тишина — это хорошо. Теперь она другая. Не спокойная, а просто пустая.
Я думал, что уйти — значит начать. Что будет что-то новое, другое, что я почувствую себя человеком. Я чувствую. Иногда. Когда иду на работу с термосом, когда покупаю в пятницу пиво и никому не объясняю зачем, когда сижу вечером с книгой — с той самой, детективом — и никто не входит на кухню с распечаткой.
Но Антон не звонит.
Я думал, что сыновья поймут. Что они видели всё это — ну не могли не видеть. Антон точно видел, в тот вечер с Катей. Я видел, как он смотрел.
Может, и видел. Но мать есть мать.
Двадцать два года.
Я работал. Сдавал карту. Получал триста рублей на обед. Думал, что терплю ради семьи. А семья в итоге осталась там — в той квартире, за тем столом, под той выпиской с тремястами рублями за детектив.
А я здесь. В комнате с чужими обоями.
Термос на подоконнике.
Свобода есть.
Только непонятно, что с ней делать в пятьдесят два года — одному, в чужой комнате, когда сын не звонит.
А вы как думаете — он правильно сделал, что ушёл? Или двадцать два года можно было найти другой выход?
Если узнали кого-то в этой истории — поставьте лайк. Таких историй много, и каждая заслуживает быть услышанной.
