Максим сказал это за ужином.
Просто так. Между котлетой и компотом. Спросил — как спрашивают про погоду.
— Папа, а дядя Олег маме всегда цветы приносил, когда ты на работе. Он хороший, да?
Я поставил вилку на стол.
Маша в этот момент вставала за хлебом. Спиной ко мне. Я видел, как она замерла у холодильника — на полсекунды, не больше. Потом потянулась к хлебнице. Медленно.
Максиму девять лет. Он не умеет врать. Он просто рассказал, что видел.
Я смотрел на его макушку — вихор торчал вбок, я всё время собирался подстричь его с той стороны — и не мог ничего сказать.
— Хороший, — ответил я наконец. — Конечно хороший.
Маша принесла хлеб. Нарезала. Села. Разговор переключился на мультик, который Максим смотрел после школы.
Ужин закончился. Я помыл посуду. Уложил Максима. Почитал ему про динозавров — он сейчас помешан на динозаврах.
Потом вышел на балкон.
Стоял и курил. Я не курю уже шесть лет. Нашёл одну старую сигарету в кармане куртки — не знаю даже откуда.
Затяжка была горькой.
Жена попросила меня три месяца назад. Сказала: Максим хочет научиться играть на гитаре, запишем его к хорошему учителю? Я согласился. Я всегда соглашался.
Тогда я ещё не знал, что хорошего учителя она уже нашла.
Школа музыки называлась «Ладо». Стояла в пяти минутах ходьбы от нашего дома — на первом этаже панельки, дверь с домофоном, маленькая вывеска.
Маша возила Максима по вторникам и пятницам. Я видел в телефоне геолокацию — она всегда стояла рядом, в кафе на углу, пока шёл урок. Так она объясняла. «Жду в кафешке, не хочу мешать».
Я ни разу не задавал лишних вопросов.
В субботу я поехал туда сам. Не потому что что-то решил. Просто встал утром, посмотрел на Машу, которая спала лицом к стене — и поехал. Сказал что в магазин.
На двери школы висело расписание. Я нашёл имя: Олег Смирнов. Гитара, сольфеджио. Вт, пт, 17:00–20:00.
Ничего особенного. Обычное имя. Обычное расписание.
Я постоял у двери минуты три. Потом развернулся и пошёл в магазин.
Купил хлеб. Молоко. Стоял у кассы и смотрел в ленту — ехали йогурты, чей-то сок, пачка печенья.
Двенадцать лет. Мы познакомились, когда Маше было двадцать семь. Она пришла на корпоратив к другу, я там тоже оказался случайно. Она смеялась над чьей-то шуткой — громко, запрокинув голову. Я подумал: вот живой человек.
Кассирша что-то сказала. Я извинился. Заплатил. Вышел.
Двенадцать лет. Максиму девять.
Я не знал, сколько времени это длится.
Вечером, когда Максим уснул, я сел на кухне.
Маша мыла что-то в раковине. Спиной ко мне. Я смотрел на её плечи — она в старом свитере, который давно пора выбросить, но она его не выбрасывает, говорит удобный.
— Маш, — сказал я.
— Угу.
— Давно это?
Она не обернулась сразу. Ещё секунд пять мыла кружку. Потом выключила воду. Взяла полотенце. Медленно вытерла руки.
Обернулась.
— Саша…
— Сколько, — сказал я. Не спросил. Сказал.
Она посмотрела в сторону. Потом на стол. Потом на меня.
— Восемь месяцев.
Холодильник гудел. Где-то за стеной у соседей шёл телевизор — приглушённо, не разобрать слов.
Восемь месяцев. Максим начал ходить на гитару три месяца назад.
— Уроки, — произнёс я.
Она молчала.
— Ты возила нашего сына к нему. На уроки.
— Саша, это не…
— Что — не?
Она опустила руки. Полотенце на столешнице. Пальцы сжались.
— Я не думала что так получится. Максиму действительно нравится гитара. Он хотел заниматься.
Я смотрел на неё и пытался понять — верю ли я в это. Наверное, да. Наверное, Максим действительно хотел. Но где заканчивалось «Максим хочет гитару» и начиналось «мне удобно так встречаться»?
Этой границы я не видел. И не знал, видела ли её она.
— Он приносил цветы, — сказал я.
Маша закрыла глаза.
— Максим видел.
— Я знаю.
— Ты знаешь, — повторил я. — И всё равно.
Она открыла глаза. Посмотрела на меня — не с вызовом, не со слезами. Просто смотрела. Как смотрят, когда уже нечего добавить и обоим это известно.
Я вдруг подумал о странном. О том, что этот свитер она купила в тот год, когда родился Максим. Я помню, мы ехали в торговый центр — она ещё смеялась, что с коляской неудобно по эскалатору. Купила свитер, сказала: буду в нём сидеть с ним дома. И сидела. Кормила его в этом свитере.
Девять лет этому свитеру.
— Ты его любишь? — спросил я.
Долгая пауза.
— Не знаю, — сказала она тихо. — Думала — да. Сейчас… не знаю.
— А меня?
Она не ответила сразу. Это и был ответ.
Я встал. Взял стакан воды. Выпил. Стакан поставил в раковину — аккуратно, не бросил.
Мне хотелось злиться. Я ждал злости — как чего-то нормального, понятного, за что можно держаться. Но злости не было. Была только усталость. Такая, что даже шея затекла — я не заметил когда.
Я думал: может, я сам где-то пропустил момент. Работал много — это правда. Приходил поздно. Она говорила иногда: «Ты всегда на работе» — а я отвечал «Для семьи же стараюсь» и считал что объяснил. Может, не объяснил.
Может, я всё правильно делал — и всё равно где-то потерял её. Бывает так.
Только это не отменяло Максима. И цветы. И то, что наш сын рассказал мне об этом за котлетами — потому что он не знал, что это нельзя рассказывать.
— Я сплю в гостиной, — сказал я.
Она кивнула.
Утром Максим проснулся раньше меня.
Пришёл в гостиную — я лежал на диване, он остановился в дверях. Смотрел молча. Потом спросил:
— Папа, ты заболел?
— Нет, — сказал я. — Просто спал здесь. Жарко было.
Он подумал секунду. Кивнул. Ушёл на кухню — я слышал, как он гремел тарелкой, наливал себе хлопья.
Обычное воскресное утро.
В гостиной пахло диванными подушками и немного табаком — от куртки, которую я бросил рядом. За окном ехала машина. Потом — тишина.
Я лежал и смотрел в потолок. Трещина шла от угла — маленькая, я давно собирался зашпаклевать. Всё не доходили руки.
Максим вернулся с тарелкой. Сел рядом, на край дивана. Ел хлопья и смотрел в телефон — мультик какой-то, без звука, в наушниках.
Я смотрел на него.
Вихор на затылке. Уши немного оттопырены — это моё, от меня. Пальцы на телефоне — тонкие, аккуратные — это Машины. Когда он улыбается — улыбается как она, чуть набок.
Он ничего не сделал. Он просто рассказал, что видел.
Маша появилась в дверях. Остановилась. Мы посмотрели друг на друга поверх головы сына. Она — с кружкой чая. Глаза опухшие.
Максим поднял голову.
— Мам, можно я сегодня к Артёму?
— Можно, — сказала она. Голос ровный. — Позвони ему, спроси.
Максим убежал в комнату. Мы остались одни.
Маша подошла. Не к дивану — к окну. Встала спиной. Смотрела на улицу.
— Саш, — сказала она.
— Не надо, — ответил я.
— Послушай.
— Маша. Я сел. — Не сейчас.
Она замолчала.
За окном снова проехала машина. Кто-то во дворе окликнул кого-то по имени. Обычный голос. Обычный день.
Я думал: нужно ли говорить Максиму? Не сейчас — позже, когда вырастет. Нужно ли объяснять ему, что дядя Олег был не просто учителем музыки? Что мама…
Нет. Не нужно. Это его мама. Это всегда будет его мама.
Это и было самым тяжёлым — не то, что она предала меня. А то, что я не знал теперь, как сохранить для него нас обоих. Целыми. Такими, какими он нас знает.
Может, уже не получится.
— Я не знаю, что будет дальше, — сказал я.
Маша обернулась.
— Я тоже, — сказала она тихо. Почти шёпотом.
Максим крикнул из комнаты:
— Артём дома! Мам, отвезёшь?
Маша вытерла глаза. Взяла куртку.
Она повернулась ко мне последний раз. Ничего не сказала. Просто посмотрела.
Они уехали.
Я остался один в квартире. Прошёлся по комнатам — не зная зачем. Остановился в комнате Максима.
На столе лежала гитара. Маленькая, учебная — мы купили её вместе с Машей, ездили в музыкальный магазин на Тверской, долго выбирали, продавец советовал, Маша смеялась что ничего не понимает в гитарах.
Я взял её. Подержал.
Максим правда занимается. Я слышал иногда вечерами — он разбирает что-то простое, медленно, нажимает не те струны, переспрашивает у телефона. Старается.
Гитара была лёгкой. Деревянной. Пахла немного лаком.
Я поставил её обратно. Аккуратно.
Сел на его кровать. Достал телефон. Нашёл контакт — старый друг, не виделись года три. Хотел позвонить. Не позвонил.
Просто сидел.
Маша вернётся через час. Максим останется у Артёма до вечера. У нас будет время поговорить. По-настоящему. О том, что дальше.
Я не знал что скажу.
Я не знал, хочу ли я, чтобы она осталась. Или хочу — но не могу. Или могу — но не хочу. Эти три вещи путались, и я не умел их разобрать.
Знал только одно: Максим сегодня уедет к другу, и когда вернётся вечером, папа должен быть дома. На своём месте. Чтобы ужин, чтобы динозавры, чтобы вихор на затылке.
Всё остальное — потом.
Но в голове всё крутилось одно — то, что он сказал за котлетами, не зная что это важно.
Он хороший, да, папа?
Я смотрел на гитару.
Прости, сынок. Прости, что не уберёг тебя от этого.
Он должен узнать правду — когда вырастет? Или некоторые вещи дети не должны знать о родителях никогда?
