Три года я возила отца по врачам, чинила ему кран, покупала продукты. Думала — так и надо, он же один.
А потом он позвонил и сказал, что женится. На Кристине. Медсестре из поликлиники. Я спросила, сколько ей лет.
— Сорок шесть, — ответил он.
Мне — сорок восемь.
Я положила трубку и долго сидела на кухне. За окном шёл дождь. Внутри тоже.
Отца я везла на приём в последний четверг марта. Маршрутка, потом пешком от метро — он шёл медленно, я подстраивалась. Привычно.
В поликлинику мы ездили раз в месяц — давление, колени, плановые анализы. После смерти мамы я сама записывала, сама везла, сама сидела в очереди с его карточкой. Три года уже. Привыкла.
В регистратуре отец оживился. Поздоровался с девушкой за стойкой — она улыбнулась, назвала его по имени-отчеству. Я не придала значения. Мало ли.
Пока он был на приёме, я сидела в коридоре и листала телефон. Написала мужу, что задержусь. Андрей ответил коротко: «Окей». Мы так и общались последние годы — коротко. Он давно перестал ездить со мной к отцу. Говорил: «Ты сама лучше справляешься». Наверное, был прав.
Отец вышел из кабинета довольный. Давление в норме, сказал врач, можно снизить дозу таблеток. Мы поехали домой, я зашла — поставила суп разогреваться, проверила холодильник, выбросила просроченный кефир. Отец сидел у телевизора.
— Ира, — сказал он, когда я уже надевала куртку. — На следующей неделе давай встретимся. Поговорить надо.
— Что-то случилось?
— Нет. Просто поговорить.
Я не насторожилась. Думала — может, про дачу. Или про деньги. Каждую осень он заводил разговор про продажу дачи, и каждую осень мы ни к чему не приходили.
Я думала, что знаю, о чём он хочет говорить.
Ошибалась.
Через неделю мы встретились в кафе у метро «Улица Скобелевская» — он сам выбрал место, там брал кофе ещё с маминых времён. Я пришла раньше, заказала капучино за двести восемьдесят рублей, смотрела в окно на мокрый асфальт.
Отец вошёл — и я сразу увидела, что он какой-то другой. Не знаю, как объяснить. Прямее, что ли. Помолодевший.
Сел напротив. Заказал чай. Помолчал.
— Ира, я женюсь.
Капучино остыл. Я так и не допила его.
Первые секунды я молчала. Просто смотрела на него.
— На ком? — спросила я наконец.
— Кристина. Она в поликлинике работает. Медсестрой.
Я вспомнила девушку в регистратуре, которая улыбалась ему по имени-отчеству. Хотя нет — может, не она. Я толком не смотрела.
— Давно вы…
— Полтора года, — сказал отец. И отвёл взгляд.
Полтора года. Пока я возила его на приёмы. Пока покупала продукты и выбрасывала просроченный кефир.
— Сколько ей лет? — спросила я.
Пауза была короткой. Но я её почувствовала.
— Сорок шесть.
Я посчитала автоматически. Мне — сорок восемь. Она младше меня на два года. Старше моей дочери Насти на двадцать три года.
— Ира, ты молчишь.
— Я слушаю, папа.
Он начал что-то говорить — что одному тяжело, что жизнь продолжается, что мама бы поняла. Я кивала. Улыбалась. Говорила «да, конечно», «я рада за тебя», «главное, чтобы ты был счастлив».
Я думала: скажи ему. Скажи, что это больно. Что полтора года — и ни слова. Что она его ровесница мне, а не ему.
Не сказала.
Это была моя ошибка. Самая главная в этой истории.
Я решила принять. Промолчать. Не обидеть отца, который и так столько пережил. Я думала — взрослые люди умеют принимать чужой выбор. Я же взрослый человек.
Дома я закрылась в ванной и простояла под душем минут двадцать. Андрей постучал:
— Ты скоро?
— Да, — сказала я. — Уже иду.
За ужином рассказала ему. Андрей пожал плечами:
— Имеет право. Мужик ещё крепкий.
Я посмотрела на мужа. Он уже смотрел в телефон.
Я думала, что Андрей меня поймёт. Что хотя бы он скажет — да, это странно, да, это больно.
Но он просто взял пульт и включил новости.
Кристину я увидела через три недели. Отец позвал на «семейный ужин» — позвонил сам, голос был чуть напряжённый. Я приехала с тортом из «Азбуки вкуса» — на автомате, как всегда привозила что-нибудь к чаю.
Она открыла дверь.
Блондинка. Невысокая, аккуратная. Моложавая — это слово пришло само. Посмотрела на меня спокойно, без заискивания:
— Ирина? Я Кристина. Проходите.
В квартире пахло по-другому. Какими-то духами — лёгкими, не маминым «Красной Москвой». На кухне стояла незнакомая кастрюля. На подоконнике появились два горшка с геранью.
Я разулась и прошла в гостиную.
Фотографии мамы на серванте не было.
Я остановилась. Огляделась. Серая рамка с маминым портретом — той фотографии лет двадцать, мама смеётся, лето, дача — стояла там всегда. С самых похорон. Я сама её поставила.
Теперь на серванте стояла ваза с искусственными тюльпанами.
— Папа, — сказала я, когда он вышел из кухни. — А где фотография мамы?
Он чуть замялся:
— Убрали пока. В спальне лежит.
«Убрали пока.» Я сжала пальцы. Кивнула.
Ужин прошёл вежливо. Кристина расспрашивала про детей — сколько лет Насте, где учится сын. Говорила правильные слова. Не грубила. Не претендовала.
Я улыбалась и отвечала.
А потом она встала убирать посуду — и сказала между делом, что хочет переклеить обои в зале: «Уж больно старые, Витя согласен».
Витя.
Мама звала его Витей. Только мама.
— Подождите с обоями, — сказала я. Голос вышел ровнее, чем я думала. — Там хорошие обои. Мы с мамой клеили.
Кристина посмотрела на меня. Отец посмотрел на меня.
— Ира, — сказал он тихо. — Не надо.
— Что — не надо?
— Не надо так. Это наша квартира. Мы сами решим.
Наша. Уже наша.
Я взяла сумку. Попрощалась. Вышла на лестницу и спустилась на улицу — пять этажей пешком, как всегда. Села в машину. Руки не слушались — никак не могла попасть ключом в замок.
Позвонила подруге Наташе, мы дружим ещё со школы. Она выслушала и сказала:
— Ир, ну что ты хочешь. Он живой человек.
Все говорили одно и то же.
Я думала, что срыв был ошибкой. Что нужно было промолчать ещё раз. Что теперь всё стало хуже.
Так и вышло.
После того вечера отец стал звонить реже. На мои звонки отвечал коротко. Один раз, когда я предложила приехать — помочь с чем-нибудь — сказал: «Не нужно, Кристина справляется».
Три года я справлялась. Теперь справляется Кристина.
Свадьба была назначена на май.
На свадьбу я надела синее платье — то, в котором ходила на корпоративы. Андрей сказал «нормально выглядишь» и поправил галстук.
Гостей было человек тридцать. Отцовские коллеги на пенсии, пара соседей, родня Кристины — сестра с мужем, племянница лет двадцати пяти. Нас с Андреем посадили за столик ближе к краю.
Я смотрела на отца.
Он был в костюме — тёмно-сером, явно новом. Побрился по-другому. Стоял прямо. Я подумала — когда он последний раз так стоял? На маминых похоронах он был сгорбленным, серым, говорил мало. До этого — не помню. Всю жизнь отец был таким: молчаливым, закрытым, домашним. Мама крутилась вокруг него — готовила, стирала, угадывала настроение. Он принимал это как воздух.
Кристина вышла в бежевом костюме. Не белом — она не стала делать вид, что это первая свадьба. Это мне почему-то бросилось в глаза.
Отец посмотрел на неё.
Вот тут у меня перехватило дыхание.
Он смотрел на неё так, как я никогда в жизни не видела. Мягко. С улыбкой — не вежливой, а настоящей. Он взял её за руку, и она прислонилась к его плечу, и он не отодвинулся.
Я думала, что отец не умеет так смотреть на женщину.
Оказывается, умеет. Просто не на маму.
Баянист заиграл что-то медленное. Андрей налил шампанское и сказал тост — правильные слова про долгих лет и здоровья. Все выпили. Я поднесла бокал к губам и поставила обратно.
Прошёл год, пока мама угасала. Я держала её за руку в больнице. Отец приезжал через день — говорил, что тяжело видеть её такой. Я понимала. Я думала, что он любит её и просто не может.
А потом она умерла, и я стала удобной.
Приезжала, готовила, возила по врачам. Три года. Пока он встречался с Кристиной, водил её в кино, держал за руку в кафе, делал предложение.
Пока я выбрасывала его просроченный кефир.
Андрей наклонился ко мне:
— Ты как?
— Нормально.
Он кивнул и повернулся к соседу по столику — заговорили про футбол.
Я смотрела на отца. Он смеялся чему-то, что сказала Кристина. Запрокинул голову — по-настоящему, от души. Я не слышала, чтобы он так смеялся. Никогда. Ни разу за все сорок восемь лет моей жизни.
Может, он и с мамой был таким — в самом начале, до меня. Может, я просто не знала.
Или не было.
Фотограф попросил семью выйти для снимка. Отец позвал меня — «Ира, иди сюда». Я встала рядом с ним. С другой стороны встала Кристина. Фотограф скомандовал улыбаться.
Я улыбнулась.
На фотографии, наверное, вышло нормально.
Домой мы с Андреем ехали молча. Он вёл машину, я смотрела в окно на ночную Москву — огни, пробка на съезде, маршрутка, которая еле ползла в правом ряду.
— Папа выглядел хорошо, — сказал Андрей.
— Да, — сказала я.
Дома я долго сидела на кухне. За окном уже светало — майское, раннее. Чашка с чаем давно остыла.
Я думала про маму. Про то, как она сорок пять лет ходила вокруг него на цыпочках. Угадывала, подстраивалась, молчала. Я думала — она была счастлива. Я верила в это. Мне нужно было в это верить.
Теперь не знаю.
Я думала, что три года заботы — это что-то значит. Что я важна ему не как функция, а как дочь.
Он смотрел на Кристину так, как смотрят на человека, ради которого хочется жить.
На меня он так не смотрел никогда.
Я убрала чашку. Ополоснула под краном. Поставила на сушку.
Пошла спать.
Фотографию с серванта так и не вернули.
А вы бы смогли принять такой выбор родителя — или это предательство памяти матери?
