Три года я ездила к отцу каждые выходные. Через весь город, с сумками. Готовила, убирала, сидела рядом, когда ему было совсем плохо. Три года — это моя жизнь, мои нервы, мои выходные, которых у меня никогда не было.
А потом он позвонил в обычный вторник и сказал:
— Я женюсь.
Я даже не сразу поняла. Переспросила. Он повторил — спокойно, как будто говорил про погоду. И добавил, что невесту зовут Галина. Сорок пять лет. Я родилась в семьдесят восьмом. Галина — в восемьдесят первом.
Она младше меня на три года.
Муж говорит: радуйся, отцу хорошо. А я сижу и не понимаю — что именно произошло? Почему мне так больно, как будто меня ударили?
Мама умерла три года назад — в феврале, быстро. Диагноз поставили в ноябре, а в феврале её уже не стало. Я не успела привыкнуть к мысли, что это возможно.
После похорон отец как-то сразу сдал. Виктор Иванович — человек, который всю жизнь чинил всё сам, никогда ни о чём не просил, держался прямо даже на пенсии — вдруг стал звонить мне по три раза в день. Спрашивал, как варить гречку. Спрашивал, куда положил очки. Однажды позвонил в половине первого ночи — просто чтобы услышать голос.
Я думала: он просто потерялся. Это пройдёт.
Но не проходило.
Андрей — мой муж — поначалу молчал. Потом начал вздыхать, когда я в субботу утром собирала сумки. Потом однажды сказал: может, хватит? Нанять кого-нибудь?
— Это мой отец, — ответила я.
Он не спорил. Просто отворачивался к окну.
Каждую субботу я садилась на метро с двумя пакетами: что-нибудь из еды, лекарства, иногда новые носки или тапочки — у него всё время что-то изнашивалось. Ехала сорок минут до Тушино, поднималась на пятый этаж — лифта в пятиэтажке, понятно, нет — и заставала одно и то же: телевизор орёт, на кухне вчерашний суп, сам сидит в кресле с газетой, которую не читает.
Он всегда делал вид, что рад. Вставал, шёл ставить чайник.
— Доченька приехала.
И я таяла. Злилась на себя за это, но таяла.
Готовила на неделю вперёд. Раскладывала по контейнерам, подписывала: «понедельник», «вторник». Убирала. Меняла постельное. Иногда просто сидела рядом и смотрела с ним какой-нибудь дурацкий сериал про деревню, потому что он любил, а мне было всё равно.
Я думала — так и должно быть. Я единственная дочь. Больше некому.
Дима — мой сын, ему двадцать четыре — предлагал иногда съездить вместо меня. Я не разрешала. Казалось, что только я знаю, как надо. Как папа любит чай — не очень крепкий, с одной ложкой сахара. Что он не ест лук в супе. Что ему нельзя соль.
Три года — это много субботних вечеров. Много километров на метро. Много сумок с едой.
Я не жалела. Правда, не жалела.
Или жалела, но не позволяла себе об этом думать.
В сентябре он стал упоминать какую-то Галину — соседку с третьего этажа, которая переехала в их дом год назад. Сначала вскользь: «Галина из третьей квартиры помогла с аптекой». Потом чаще. «Галина заходила, принесла пирог». «Галина говорит, что мне надо больше гулять».
Я не придала значения. Думала — соседка, хорошо, что есть добрые люди.
Думала, что знаю всё о его жизни.
Звонок был в обычный вторник. Я как раз стояла в очереди в кассу в «Перекрёстке» — корзинка, усталость после работы, ноги гудят.
— Ира, мне надо тебе кое-что сказать.
Голос у него был странный. Не тревожный — наоборот, какой-то приподнятый. Я насторожилась.
— Я женюсь.
Очередь продвинулась. Женщина передо мной положила на ленту молоко. Я стояла и не двигалась.
— Пап, что?
— Женюсь, говорю. На Галине. Мы решили.
— На какой Галине?
— Ну, с третьего этажа. Я тебе рассказывал.
Кассирша посмотрела на меня. Я отошла в сторону, бросила корзинку прямо у кассы.
— Сколько ей лет?
— Сорок пять.
Я посчитала молча. Мне сорок восемь. Ей — сорок пять.
— Папа, она младше меня.
— На три года. Ну и что?
«Ну и что». Он сказал это так легко. Как будто это была просто цифра. Как будто не было ничего — ни мамы, ни трёх лет моих субботних поездок, ни контейнеров с едой, ни тапочек, ни ночного звонка в половине первого.
Я сказала, что перезвоню. И не перезвонила — ни в тот день, ни на следующий.
Андрей, когда узнал, пожал плечами:
— Ну, мужик живой. Радоваться надо.
Я посмотрела на него.
— Ей сорок пять лет.
— И что?
Вот тут я и поняла, что объяснять бесполезно. Что они оба — и отец, и муж — чего-то не видят. Или не хотят видеть.
Я позвонила подруге Светлане. Та выслушала и сказала то, что я не хотела слышать:
— Слушай, а может, она нормальная? Может, правда любит?
— В семьдесят четыре года?
— Ну и что. Бывает.
Все говорили «ну и что». А я не могла понять — что именно происходит со мной. Это не зависть. Это не злость на отца. Это что-то другое, без названия.
Ошибку я совершила через неделю.
Отец позвонил сам — позвал познакомиться. «Просто чай, ничего особенного, Галина испечёт пирог». Я сказала — хорошо, приеду. Думала: увижу и пойму. Думала, что смогу держаться.
Не смогла.
Галина открыла дверь раньше отца. Высокая, аккуратная, волосы собраны. Улыбнулась — спокойно, без заискивания.
— Ира? Виктор Иванович много о вас рассказывал.
Я смотрела на неё и думала только об одном: она моложе меня. Стоит в квартире, где прошло моё детство, в квартире, где мама тридцать лет натирала паркет, — и улыбается.
Чай пили почти молча. Я отвечала на вопросы коротко. Отец смотрел на меня с тревогой, Галина — с вежливым спокойствием. Пирог был хороший. Это было почти невыносимо.
Уходя, я сказала отцу в коридоре — тихо, чтобы она не слышала:
— Ты хоть понимаешь, что она моложе меня?
Он помолчал. Потом сказал:
— Я понимаю. Но я не могу жить один, Ира. Я не умею.
Я вышла и спустилась по лестнице. На улице был холодный октябрь, и я долго стояла у подъезда, не в силах сдвинуться с места.
Я думала, что скажу ему правильные слова. Что всё объясню.
Но правильных слов не было.
Свадьба была назначена на декабрь. Скромная, в ресторане на двадцать человек. Отец позвонил, сказал, что ждёт нас с Андреем и детьми.
Я два дня не отвечала.
Потом всё-таки позвонила — сказала, что мы придём. Андрей обрадовался: «Правильно. Не надо ссориться». Дима пожал плечами — ему было в целом всё равно, он деда видел редко. Катя — моя дочь, ей двадцать один — спросила только: «Мам, а она нормальная вообще?»
— Не знаю, — сказала я честно.
— Ну посмотрим.
Легко ей было — посмотрим.
Я стала замечать, что думаю об этом постоянно. На работе, за рулём, перед сном. Прокручивала одно и то же: три года. Каждую субботу. Контейнеры с едой. Ночные звонки. Лестница без лифта.
И ни разу — ни разу! — он не сказал: Ира, ты делаешь слишком много, я не хочу тебя нагружать. Ни разу не сказал: ты устаёшь, не езди каждую неделю.
Принимал как должное.
А теперь Галина с третьего этажа приносила пирог — и этого оказалось достаточно.
Я поговорила с мамиными сёстрами — тётей Верой и тётей Ниной. Они узнали про свадьбу раньше меня — отец позвонил им сам, доволен был, голос бодрый. Тётя Нина сказала, что рада за брата. Тётя Вера помолчала и потом осторожно спросила:
— А ты как?
— Нормально, — сказала я.
— Нет, ты как на самом деле?
Я не ответила. Просто попрощалась и положила трубку.
За неделю до свадьбы мы встретились с отцом одни — он попросил заехать, сказал, что хочет поговорить. Галины не было, она уехала к своей дочери.
Я не знала, что у неё есть дочь.
Мы сидели на кухне. Чай, те самые кружки с синими цветочками — мама купила их ещё в девяностых. Отец смотрел на меня и явно ждал чего-то. Разговора. Примирения.
— Ты сердишься, — сказал он.
— Нет.
— Ира.
— Я не сержусь, пап. Я просто не понимаю.
— Чего не понимаешь?
Я смотрела на его руки — старые, в пятнах, с узловатыми суставами. Эти руки чинили мне велосипед. Эти руки несли гроб мамы.
— Три года, — сказала я. — Каждую субботу. Ты хоть раз спросил, как я?
Он молчал.
— Не спрашивал. Я приезжала — и ты был рад. Но ты не спрашивал. А теперь ты счастлив, и я должна радоваться. Все говорят — радуйся. А я не могу.
— Ира, я благодарен тебе. Ты же знаешь.
— Знаю. — Я встала, отнесла кружку в раковину. — Знаю, пап.
Больше я ничего не сказала. Потому что говорить было, в общем-то, не о чем.
На свадьбу я всё-таки пришла.
Небольшой зал в кафе недалеко от метро, двадцать человек, живая музыка — баянист играл что-то из советского. Отец был в костюме, которого я не видела лет двадцать. Галина — в бордовом платье, сдержанная, спокойная.
Я сидела рядом с Андреем и улыбалась. Выпила бокал шампанского. Сказала тост — коротко, правильными словами. Пожелала счастья.
Отец смотрел на меня через стол — с благодарностью и с чем-то ещё. С облегчением, наверное. Что я пришла. Что не устроила сцену. Что улыбаюсь.
Галинина дочь оказалась ровесницей Кати — двадцать два года. Они о чём-то разговорились в углу, смеялись. Катя потом сказала в машине: нормальная девчонка.
Прошло четыре месяца.
Отец теперь звонит раз в неделю — по воскресеньям, в одиннадцать утра. Галина, судя по всему, готовит. Убирает. Следит, чтобы пил таблетки. Голос у отца стал другим — не потерянным, как в те три года, а каким-то наполненным.
Я больше не езжу по субботам. Освободилось время, которого у меня не было три года.
Не знаю, что с ним делать.
Андрей как-то вечером сказал:
— Ну видишь? Всё хорошо получилось.
Я кивнула.
Я думала, что когда-нибудь пойму, что именно меня так ударило. Не то, что отец женился. Не то, что Галина моложе. А то, что три года я была нужна — и не замечала, что это не то же самое, что быть любимой.
Я думала, что забочусь о нём. А на самом деле просто заполняла пустоту. Его — и, наверное, свою тоже.
Сижу сейчас на кухне. За окном март, ещё холодно. Кружка с чаем, тишина.
Я думала, что три года ухода что-то значат. Что они — доказательство. Чего-то важного между нами.
Оказалось, что доказывать было некому.
Он просто хотел жить. А я хотела быть нужной.
Мы оба получили то, что хотели. Только я не знала, что хочу именно этого.
И теперь не знаю, что делать с этим знанием.
Скажите: вы бы смогли порадоваться за отца на месте героини — или это предательство трёх лет жизни?
