Электричка шла обратно в Москву. Я сидела у окна и смотрела на поля. Серые, октябрьские. За окном мелькали дачные посёлки — заколоченные домики, голые яблони, брошенные теплицы.
Папа умер в понедельник. В семь утра. Я не успела.
Три месяца назад он написал мне в WhatsApp: «Приезжай на дачу. Соскучился.» Одно слово — «соскучился» — и я не спала ночь. Папа не звонил мне первым никогда. За сорок четыре года — ни разу. Это всегда я. Это всегда — «пап, ты как?», «пап, может приедем?», «пап, Новый год же скоро.»
Он отвечал коротко. «Нормально.» «Не надо.» «Занят.»
А тут — соскучился.
Я взяла отгул. Попросила мужа забрать детей из школы. Купила продуктов на три дня — колбасу, хлеб, творог, который он любил. Поехала.
Дача встретила меня запахом сырости и нетопленой печи. Папа сидел на веранде в пальто, хотя было уже холодно. Похудел. Щёки ввалились.
— Приехала, — сказал он. Не «здравствуй». Не «рад тебя видеть». Просто констатация факта.
— Приехала, — ответила я.
Потом я нашла на столе листок с названиями лекарств. Семь позиций. И записку внизу чужим почерком — видимо, соседки: «Уколы в 8 утра и в 20:00. Таблетки три раза в день. Не забывать.»
Я стояла с этим листком и думала: вот, значит, зачем.
* * *
Я осталась. Не на три дня — на неделю. Потом ещё на одну.
Муж не возражал вслух. Только написал на третий день: «Дети спрашивают когда мама вернётся.» Я ответила: «Скоро.» Это было неправдой.
По утрам я топила печь, варила кашу, делала уколы. Папа сидел за столом и смотрел в окно. Иногда включал радио — советские песни, новости, опять песни. Со мной почти не разговаривал.
Я пыталась. Спрашивала про соседей, про огород, про его приятеля Геннадия с которым он раньше в домино играл. Папа отвечал односложно. Или молчал.
Однажды вечером я вышла покурить на крыльцо — хотя бросила три года назад — и услышала через открытую форточку его голос. Он говорил по телефону. Громко, как все пожилые люди с плохим слухом.
— Да дочка приехала. Повезло — теперь есть кому уколы ставить. И за продуктами съездит.
Пауза. Смех.
— Ну а то. Я ж говорю — повезло.
Я стояла на крыльце. Сигарета не зажглась — спички отсырели. Я смотрела на тёмный огород, на покосившийся забор, на соседские окна с жёлтым светом.
Повезло ему.
* * *
В конце второй недели папе стало хуже. Ночью я услышала, как он стонет. Зашла — лежит, держится за живот, лицо серое.
Вызвала скорую. Приехали через сорок минут — посёлок далеко от трассы.
В больницу его забрали под утро. Я ехала следом на его старой «девятке», которую еле завела с третьего раза.
Районная больница в Серпухове. Длинный коридор, крашеные стены цвета хаки, запах хлорки. Папу положили в общую палату на шесть человек. Я сидела в коридоре на деревянной скамейке и ждала врача.
Врач вышел молодой, усталый, со стетоскопом на шее.
— Вы дочь?
— Да.
— Почки. Давно запущено. Вы знали?
Я не знала. Он не говорил.
— Насколько серьёзно?
Врач помолчал. Посмотрел в бумаги.
— Серьёзно. Будем обследовать. Пока — недели две минимум.
Две недели. Я позвонила на работу. Попросила отпуск за свой счёт. Главбух помолчала и сказала: «Наташ, у нас квартальный отчёт через десять дней.» Я сказала: «Я знаю.» Больше мы этот разговор не продолжали.
Каждое утро я приезжала в больницу к девяти. Привозила еду — больничную кормёжку папа не ел, говорил невкусно. Я варила дома суп, раскладывала по контейнерам, везла через весь город на автобусе.
— Зачем приезжаешь каждый день, — сказал он однажды. Не спросил — сказал. Как будто я делала что-то лишнее.
— Потому что ты здесь, — ответила я.
Он отвернулся к стене. Помолчал.
— Суп пересолен.
Я сидела рядом и смотрела на его спину. Худые плечи под больничной пижамой. Лопатки торчат.
Я думала — может, сейчас. Может, в больнице люди меняются, начинают говорить то, что раньше не говорили.
Он не менялся.
Соседи по палате разговаривали с родственниками — смеялись, спорили, жаловались. Один дед каждый день ждал жену и встречал её у двери. Я видела это из коридора и отворачивалась.
К концу второй недели врач снова вышел ко мне.
— Домой его выписывать нельзя. Нужен специализированный уход. Есть хоспис — здесь, в области. Хороший. Там и врачи, и процедуры.
— Хоспис, — повторила я.
— Не бойтесь этого слова. Это не про смерть. Это про то, чтобы было не больно.
Я кивнула. Голос не пропал, но говорить было тяжело.
Папе я сказала сама. Зашла в палату, села на стул рядом с кроватью.
— Пап. Тебя переводят в хоспис. Там лучше условия. Отдельная комната, нормальная еда.
Он смотрел в потолок.
— Хоспис, — сказал он наконец. — Это где помирать.
— Это где лечат, — сказала я.
Он не ответил. Закрыл глаза.
* * *
Хоспис был в сосновом лесу, за посёлком Михнево. Одноэтажное здание, большие окна. Папина комната выходила на небольшой двор с лавочкой и тремя соснами.
— Неплохо, — сказал папа, когда я привезла его вещи.
Это было лучшее, что он сказал за два месяца.
Я приезжала каждую субботу. Иногда в среду. Привозила творог — тот самый, зернистый, пятипроцентный, который он любил. Мы сидели у окна, я рассказывала про детей, про Москву, про первый снег. Он слушал. Иногда задавал вопрос — про внуков, один раз спросил, как там его старая «девятка».
— Стоит на даче, — сказала я.
— Продай, — сказал он. — Тебе деньги нужнее.
Это тоже было что-то.
Однажды в субботу я приехала, а он спал. Села на стул рядом и стала ждать. В комнате было тихо. За окном качались сосны. Откуда-то пахло едой — кажется, гречкой. По телевизору в коридоре бубнили новости.
Я смотрела на его лицо.
Семьдесят пять кило в молодости — мама рассказывала. Широкие плечи. Сейчас — пятьдесят восемь, не больше. Руки лежат поверх одеяла. Руки я знаю с детства — большие, с короткими ногтями, с мозолью на правой ладони от молотка. Он всегда что-то строил, чинил, прибивал.
Только не разговаривал.
Я думала — что я хочу от него услышать? Если бы он проснулся прямо сейчас и спросил: чего ты ждёшь, дочка — что бы я ответила?
Наверное, просто: скажи, что видишь меня. Что я есть.
Он проснулся. Посмотрел на меня. Долго.
— Ты опять приехала.
— Опять.
Пауза. Он смотрел в окно на сосны.
— Ты устала, — сказал он.
Не спросил. Сказал.
Я не ответила сразу. Горло сжалось.
— Немного, — сказала я наконец.
Он кивнул. Снова смотрел в окно. Потом тихо, почти себе:
— Мать твоя тоже так. Всё приезжала. Всё привозила.
Мама умерла восемь лет назад. Он на похоронах не плакал. Я думала — потому что не любил. Теперь не знала что думать.
Он больше ничего не сказал.
Я сидела ещё час. Мы молчали. За окном темнело. Сосны стояли неподвижно.
Это был последний раз, когда он был в сознании.
* * *
В понедельник позвонила медсестра в семь утра. Я уже была в машине — собиралась ехать.
Сказала: «Наталья Викторовна, папа ваш ушёл. Тихо, во сне.»
Я сидела на парковке у нашего дома. Двигатель работал. Кто-то проходил мимо с собакой. Собака была рыжая, маленькая, тянула поводок к луже.
Я смотрела на эту собаку и думала: надо позвонить в хоспис. Надо позвонить мужу. Надо купить билет на электричку.
Я не плакала. Плакать начала потом — в электричке, когда за окном пошли те же самые серые поля и заколоченные дачи.
Плакала не от горя. Или не только от горя.
Я думала — он так и не сказал. Ничего из того, что я ждала. Ни «прости». Ни «спасибо». Ни просто — «дочка».
Только один раз: «Ты устала.»
И про маму — что тоже приезжала. Тоже привозила.
Может, это и было — всё что он умел. Его способ сказать: я вижу. Я замечаю. Мне не всё равно.
Может, нет. Не знаю.
Электричка шла в Москву. Я смотрела в окно и думала: я сделала всё. Уколы, больница, хоспис, каждая суббота. Не потому что он попросил. Не потому что заслужил. А потому что это был мой отец. И потому что я — это я.
Этого никто не отнимет. Ни у него. Ни у меня.
За окном кончились поля. Пошли подмосковные пятиэтажки, гаражи, гипермаркеты. Москва приближалась.
Я убрала телефон в сумку. Поправила шарф.
Правильно ли? Не знаю. Но по-другому не могла.
А вы ухаживали за родителями, которые так и не научились говорить «спасибо»? Как справлялись с этим?
❤️ 💞
