Нотариус спросил меня дважды.
— Вы подтверждаете отказ от доли добровольно?
— Да, — сказала я. — Подтверждаю.
Андрей сидел рядом. Смотрел в стол. Я тогда решила, что он просто волнуется. Что ему неловко принимать такой подарок. Что внутри он благодарен — просто не умеет говорить об этом вслух. Я умела думать о людях хорошо. Особенно о тех, кого любила.
Мне было пятьдесят лет. Детей у меня не было. Мужа тоже. Была однушка в Москве, работа в поликлинике регистратором и мамин дом на Кубани — половина. Вторая половина — Андрея. Он жил там с женой Светой и тремя детьми. Я приезжала раз в год, спала в маленькой комнате, ела за общим столом и уезжала с банкой варенья.
Когда мама умерла, Андрей позвонил через неделю после похорон.
— Нат, ты же понимаешь — мне с тремя детьми куда деваться? Ты в Москве, у тебя квартира. А мы тут…
Он не договорил. Я договорила за него сама — у себя в голове. Трое детей. Куда им деваться. Я в Москве. У меня квартира. Всё правильно.
Я думала, что делаю это ради семьи. Ради племянников, которых видела три раза в год. Ради брата, которому всегда было тяжелее, чем мне, — так мама говорила с самого детства.
Я думала, что такие вещи не забываются.
В нотариальной конторе пахло старой бумагой и дешёвым кофе из автомата в углу. Я подписала. Андрей убрал документы в папку. На выходе сказал: «Ну спасибо». Как говорят, когда тебе передали соль за столом.
Прошло пять лет. Я собрала чемодан и поехала в гости.
Калитка была новая — синяя, металлическая, с кодовым замком.
Код мне никто не прислал.
* * *
Открыла сама — код оказался на воротах, написан маркером с внутренней стороны для своих. Значит, для кого-то — свои.
Двор я не узнала. Пять лет назад здесь была старая груша, под ней — деревянный стол с лавками. Теперь — беседка с поликарбонатовой крышей, мангал, батут. На батуте прыгал младший, Костя. Лет семи, наверное. Когда я уезжала последний раз, ему было два.
— Костя, привет, — сказала я.
Он посмотрел на меня. Не ответил. Спрыгнул с батута и убежал в дом.
Я стояла с чемоданом посреди чужого двора, который по документам должен был быть наполовину моим.
Из дома вышла Света. В халате, с телефоном в руке. Увидела меня — не улыбнулась, но кивнула.
— Приехала. Андрей на работе, к шести будет. Комнату помнишь где?
— Помню, — сказала я.
— Ну заходи тогда.
Она уже смотрела в телефон, когда разворачивалась к двери.
Комната была та же — маленькая, с окном в сад. На кровати лежал чей-то рюкзак и стопка учебников. Я убрала их на подоконник. Села. За окном слышно было, как Костя кричит что-то другому ребёнку — видимо, соседскому. На меня он так и не оглянулся.
Я достала телефон. Хотела написать подруге: приехала, всё нормально. Не написала. Потому что всё было не нормально, просто я ещё не понимала — насколько.
* * *
Андрей пришёл в начале седьмого. Загорелый, в рабочей футболке, пах потом и бензином. Обнял меня — быстро, хлопнул по спине.
— Ну, как доехала?
— Нормально. Поездом.
— Молодец. Устала, наверное.
Он уже шёл мыть руки. Разговор закончился, не начавшись.
За ужином нас было шестеро. Андрей, Света, трое детей и я. Света поставила на стол кастрюлю с картошкой, тарелку с котлетами, нарезанные помидоры. Хорошая еда. Простая. Я такую люблю.
Старшая, Вика, лет пятнадцати, сидела с телефоном под столом — я видела, как экран светится. Средний, Дима, ел молча и быстро. Костя капризничал, не хотел котлету.
— Костя, тётя Наташа приехала из самой Москвы, — сказал Андрей.
Мальчик посмотрел на меня без интереса.
— И что?
Андрей засмеялся. Света тоже — тихо, себе в тарелку.
— Дикой у нас, — сказал Андрей. — Не обращай внимания.
Я не обращала. Я накладывала себе картошку и думала: дети есть дети. Чужой человек для них, редко приезжаю. Привыкнут.
— Андрей, я хотела поговорить, — сказала я, когда Света унесла тарелки. — Ты думал насчёт того, чтобы я иногда приезжала подольше? Я же теперь на пенсии. Могла бы помогать с детьми летом.
Он не ответил сразу. Взял хлеб. Отломил кусок.
— Нат, ну ты же понимаешь — у нас дом небольшой. Вика уже большая, ей своя комната нужна.
— Я в маленькой, мне не мешает.
— Ну не знаю. Надо подумать.
Света смотрела в окно. Молчала.
Я думала, что это просто разговор. Что он подумает и скажет: конечно, приезжай. Что я ему сестра. Что пять лет назад я подписала бумагу — и это что-то значит между людьми.
Вика ушла к себе сразу после ужина. Через тонкую стену я слышала, как она говорит по телефону — громко, не стесняясь.
— Нет, я дома. Тётка приехала какая-то… Ну та, которая за деньги лезет. Папина сестра.
Я сидела на краю кровати.
За окном темнело. Где-то лаяла собака. С кухни доносился звук телевизора.
За деньги лезет.
Я повторила это про себя три раза. Тихо. Без голоса.
Значит, им рассказали. Значит, Андрей объяснял детям мой приезд именно так. Не «тётя Наташа отдала нам дом» — а что-то другое. Что-то, от чего дети смотрят сквозь меня у калитки и не считают нужным здороваться.
* * *
Утром я встала раньше всех.
На кухне было тихо. Чайник. Пакет с чаем. Я нашла кружку в третьем шкафу — там, где раньше стояли мамины. Мамины куда-то делись. Стояли другие — белые, одинаковые, из магазина.
За окном — сад. Старая груша всё-таки осталась. Одна. В углу, у забора. Её не убрали — просто обрезали так, что она стала маленькой и незаметной.
Я думала: вот так и бывает. Не вырубают. Просто обрезают, пока не перестанет мешать.
Налила чай. Села у окна.
В половине восьмого на кухню вошла Вика. Увидела меня — на секунду остановилась. Потом молча открыла холодильник, достала йогурт.
— Доброе утро, — сказала я.
Она не ответила.
Взяла ложку. Ушла к себе.
Я смотрела на закрытую дверь её комнаты. Потом — на кружку в руках. Чай был горячим. Я его не чувствовала.
Та, которая за деньги лезет.
Пятьдесят четыре года. Однушка в Москве. Работа регистратором — двадцать два года, одна и та же поликлиника. Ни мужа, ни детей. Мама умерла три года назад.
И половина дома — которой у меня нет.
Я поставила кружку на стол.
Встала. Пошла в комнату. Открыла чемодан и начала складывать вещи — аккуратно, как всегда. Кофту. Смену белья. Тапочки в пакет. Зарядку.
Руки не дрожали. Это было странно — я думала, что будут дрожать.
Андрей вышел из спальни в восемь. Увидел чемодан у двери.
— Ты куда?
— Домой, — сказала я.
— Нат, ты только вчера приехала.
— Я знаю.
Он смотрел на меня. Потом на чемодан. Потом снова на меня.
— Случилось что-то?
Я думала — скажу. Про Вику. Про телефон. Про «ту, которая за деньги лезет». Думала, что он скажет: это неправда, я не так объяснял, прости.
Но я уже знала, что он этого не скажет.
— Нет, — ответила я. — Ничего не случилось. Просто дела.
Он не стал удерживать.
* * *
Такси ждало у ворот. Водитель помог закинуть чемодан в багажник.
Я не оглянулась на дом. Не потому что держалась. Просто незачем было оглядываться.
На вокзале купила кофе в бумажном стакане. Нашла лавку в тени. Поезд через два часа. Я сидела и смотрела на перрон — на людей с сумками, на детей, которые бегают, на женщин, которые кого-то встречают.
Андрей написал в час дня: «Нат, ты доехала нормально?»
Я прочитала. Убрала телефон.
Написала только вечером, уже из Москвы, уже дома: «Да, всё хорошо».
Он ответил смайликом с большим пальцем вверх.
Я поставила телефон на зарядку. Пошла на кухню. Поставила чайник. Открыла окно — июль, тепло, соседи снизу что-то жарили на балконе, пахло мясом и летом.
Я думала: пять лет назад я сидела в нотариальной конторе и подписывала бумагу. Думала, что делаю правильно. Думала, что семья — это навсегда. Что такие вещи помнят. Что дети вырастут и будут знать: тётя Наташа отдала им дом.
Они знают другое.
Чайник закипел. Я заварила чай. Села у своего окна, в своей квартире, одна.
Не больно. Просто пусто.
Я дала им дом. Они взяли.
Больше я туда не поеду.
Она поступила правильно — уехала молча? Или надо было сказать брату всё в лицо?
Подписывайтесь — здесь истории, которые не придумаешь.
