Телефон лежал на пассажирском сиденье экраном вверх.
Я видел уведомление ещё на светофоре. Не взял. Доехал до офиса, припарковался, заглушил мотор. Сидел минуты три. Потом взял.
Сообщение было от Виктора — мы знакомы лет пятнадцать, вместе строили первый склад, иногда выпивали. Он написал коротко: «Серёга, нужно поговорить. Лично».
Я перезвонил сразу.
— Ты знаешь про Наташу и Артёма? — спросил он. Без предисловий.
Я знал Артёма. Мы все знали Артёма — общий знакомый, иногда появлялся на днях рождения, жал руку, улыбался. Нормальный мужик. Я так думал.
— Они встречаются. Уже давно. Мне сказала его жена — она развелась с ним в марте, — добавил Виктор. — Прости, что поздно.
Я поблагодарил его. Не помню как именно. Положил трубку.
За окном шёл обычный апрель. Голуби ходили по асфальту. Один клевал что-то у колеса.
Двадцать лет. Мы были женаты двадцать лет.
Я сидел в машине ещё минут двадцать. Смотрел в лобовое стекло — серый забор, мусорный бак, надпись «Не парковаться» полустёртой краской. Всё как обычно. Весь мир был как обычно.
Потом вышел. Поднялся в офис. Провёл совещание. Подписал накладные. Около шести поехал домой.
Наташа была на кухне. Готовила что-то. Спросила про день. Я ответил — нормально. Поел. Лёг спать.
Я не сказал ей ни слова.
Тогда я ещё не знал, что именно так всё и закончится. Не в крике. Не в скандале. В тишине.
Следующие три дня я наблюдал.
Не следил — просто смотрел на то, что всегда было рядом. Наташа брала телефон и уходила с ним в ванную. Я раньше думал: просто листает ленту. Теперь думал иначе. Она смеялась над чем-то в телефоне — коротко, вполголоса, — и убирала экран, когда я входил в комнату. Я видел это сотни раз. Просто не складывал в картинку.
В пятницу вечером она сказала, что едет к подруге Инне. На день рождения.
— Ты не против? — спросила она, уже одетая. Блузка синяя, которую я раньше не видел.
Я ответил, что не против.
Духи. Она надела те духи — дорогие, из Питера, которые не носила по будням.
Я сел у окна. Внизу во дворе гоняли мяч двое мальчишек лет десяти. Один всё время мазал. Второй не смеялся над ним — просто возвращал мяч и снова пасовал.
Я смотрел на них долго. Потом достал телефон и нашёл номер юриста — Дениса Олеговича, с которым мы оформляли сделку по складу три года назад. Записал на понедельник.
Наташа вернулась около полуночи. Я уже лежал в темноте. Она зашла тихо, думала — сплю. Может, и правда думала. Я не стал её разубеждать.
Вот тогда я понял: всё уже решено. Просто надо оформить.
В понедельник я поехал к Денису Олеговичу.
Офис у него на Садовой — четвёртый этаж, скрипучий лифт, запах свежей краски в коридоре, как будто здесь только что сделали ремонт. Секретарша предложила кофе. Я взял. Поставил на стол и не выпил.
— Что случилось? — спросил Денис Олегович. Он умел спрашивать коротко.
Я объяснил. Тоже коротко. Измена. Двадцать лет. Хочу всё сделать правильно, до того как она узнает.
Он не комментировал. Открыл ноутбук. Начал спрашивать.
Машина была записана на меня — купил до брака, переоформил после. Это оказалось важно. Накопления на депозите — тоже мой счёт, открытый ещё до свадьбы, пополнялся из моей зарплаты. Квартира — совместная, тут сложнее, но и её мы разобрали. Дача под Рязанью — подарена мне отцом, это вообще не делится.
Я слушал его и думал: вот оно. Двадцать лет — и я сижу и считаю, что чьё.
Когда-то мы с Наташей выбирали эту машину вместе. Она хотела красную. Я взял серую — практичнее, на трассе незаметнее. Она согласилась. Она всегда соглашалась с такими вещами. Я думал — ей всё равно. Может, ей просто было не до красных машин. Может, ей уже тогда было не до меня.
Денис Олегович говорил спокойно. Как хирург перед операцией. Это было правильно.
Мы проработали всё за два часа. Машину я переоформил в тот же день — через нотариуса на соседней улице. Накопления перевёл на другой счёт на следующее утро. Юрист взял ещё несколько дней на остальное.
Наташа об этом ничего не знала.
Она в это время писала кому-то длинные сообщения. За завтраком. Улыбалась телефону. Потом поднимала глаза и спрашивала, как у меня дела. Я отвечал: нормально. Она снова смотрела в телефон.
Я думал: может, она тоже давно всё решила. Просто ждала удобного момента.
Может, мы оба ждали.
Я не виноват в том, что успел первым. Или виноват — но в другом. В том, что не замечал годами. Что уходил в работу и называл это ответственностью. Что она оставалась одна в этой квартире вечерами — и я знал, и не менял ничего. Это я понял потом. Не сразу.
Через неделю позвонил Виктор.
— Серёга, она сегодня звонила Денису Краснову — ну, тому юристу с Первомайской. Говорит: муж что-то переоформил, хочет знать, имел ли право.
Я уже выехал из города.
Нотариус был в среду.
Небольшой кабинет на первом этаже, жалюзи опущены наполовину, полоски света на полу. Пахло бумагой и чем-то кисловатым — может, клей, может, кофе из термоса на подоконнике. Женщина лет пятидесяти, в очках, говорила ровно и без интонаций. Как будто оформляла не конец двадцати лет, а продление страховки.
Я подписывал документы.
Ручка была чужая. Тяжёлая, с золотым колпачком. Такой ручкой я подписывал наш брачный договор. Тогда тоже была нотариус. Тоже в очках.
Я поставил подпись. Потом ещё одну. Потом ещё.
За окном шла женщина с собакой — маленькой, рыжей, на длинном поводке. Собака тянула в сторону. Женщина не тянула обратно. Просто шла в своём направлении.
Я смотрел на них и думал почему-то не о Наташе. Думал о том, как мы с ней ездили в Сочи в две тысячи десятом. Она тогда смеялась над чем-то в самолёте — не помню над чем — и этот смех был настоящий, не для кого-то, просто ей было смешно. Я тогда подумал: вот. Вот оно.
Шестнадцать лет прошло с того самолёта.
— Распишитесь здесь, — сказала нотариус.
Я расписался.
Во рту был металлический привкус. Я не пил с утра ничего, кроме воды.
— Документы будут готовы к пятнице, — сообщила она и закрыла папку.
Вот и всё.
Я вышел на улицу. Было тепло — апрель уже почти май, деревья позеленели. Я сел в машину. Не завёл сразу. Просто сидел.
Наташа в это время, наверное, была на работе. Или писала ему. Или думала о чём-то своём. Я не знал. И уже не узнаю.
Я завёл мотор. Поехал в банк.
В банке всё заняло сорок минут.
Менеджер — молодой парень, наверное лет двадцати пяти, — принял документы, не поднимая глаз от монитора. Это было хорошо. Не надо было ничего объяснять.
На следующий день я собрал вещи. Не все — только то, что точно моё. Одежда. Ноутбук. Папка с документами. Отцовские часы с тумбочки — «Восток», с треснутым стеклом, он носил их двадцать лет. Книга с полки — Астафьев, мне подарили на сорокалетие.
Наташа была на работе.
Я прошёлся по квартире. Постоял в дверях нашей спальни. Кровать заправлена ровно — она всегда так делала, с утра, сразу. Её халат на крючке за дверью. Духи на тумбочке — те самые, питерские.
Я не взял ничего лишнего.
Я написал ей сообщение.
Наташа, я уехал. Документы по квартире у юриста — Денис Олегович, ты знаешь номер. Личные вещи заберу позже. Ключи оставил на столе.
Перечитал. Добавил ещё одно предложение. Потом стёр. Отправил как есть.
Спустился вниз. Сел в машину. Выехал из двора.
Она позвонила через два часа. Я смотрел на экран — её имя, фотография, где она смеётся, — и не взял трубку. Потом ещё раз. И ещё. Я не брал.
На четвёртый звонок написала сообщение:
Ты с ума сошёл? Объяснись.
Я убрал телефон в бардачок.
Ехал ещё четыре часа. До Тулы. Там у меня двоюродный брат — Костя, мы давно не виделись, последний раз на похоронах тётки года три назад. Я позвонил ему за три дня, он сказал: приезжай, вопросов не будет.
Вопросов не было. Он налил чаю. Поставил тарелку с бутербродами — хлеб, варёная колбаса, огурец. Мы сидели на кухне. За окном темнело, зажигались окна в соседнем доме.
— Как ты? — спросил Костя.
— Нормально, — ответил я.
Он кивнул. Больше не спрашивал. Понял, наверное, что так лучше.
Я не знаю, правильно ли поступил. Иногда думаю — нет. Надо было сказать ей в лицо. Надо было спросить. Может, она бы объяснила что-то. Может, я что-то не так понял — хотя нет, я всё понял правильно. Просто иногда хочется думать, что можно было иначе.
Виктор потом позвонил ещё раз. Сказал, что Наталья ищет другого юриста. Что Артём от неё съехал — его жена, видимо, рассказала ему о звонке. Я выслушал. Поблагодарил. Сказал, что разберусь. Повесил трубку.
Не разбирался. Незачем.
Я закрыл дверь. Тихо. Без скандала.
Он поступил правильно — или всё-таки трусость это, уйти вот так, не сказав ничего вслух? Напишите, что думаете.
