Она смеялась так, что запрокинула голову.
Я стоял на красный. Справа — серебристая BMW, такая же, как у Олега, её директора. Я скосил глаза — просто машинально, как смотришь на соседний ряд. И увидел её профиль. Ирина. Моя жена. Она что-то говорила и смеялась — открыто, легко, откинувшись на спинку сиденья. Я не видел её такой, наверное, года три.
Загорелся зелёный. Я не поехал. Сзади кто-то коротко сигналил. Я всё равно не поехал.
BMW тронулась вправо. Я остался стоять. Сзади уже сигналили в полный голос.
Поехал. Не помню куда. Просто поехал прямо — туда, куда ехал. На работу. Там был какой-то отчёт, какое-то совещание. Я провёл его. Говорил, кивал, отвечал на вопросы. Как работает всё это — не знаю.
Домой вернулся в семь. Ирина уже была там. Ужин стоял на плите — котлеты, гречка. Она сидела с телефоном на диване и листала что-то. Подняла глаза, сказала «привет». Я ответил «привет».
Сел за стол. Налил чай. Смотрел в кружку.
Я думал: может, показалось. Может, это была другая машина, другая женщина, просто похожий профиль. Люди хотят объяснений — я тоже хотел объяснение. Очень хотел.
Но я помнил, как она смеялась. Я помнил это точно.
* * *
На работу на следующий день я приехал рано.
Сидел в машине на парковке минут двадцать. Просто сидел. Не включал радио, не листал телефон. Смотрел на стеклянный вход офиса и думал: вот сейчас выйду, и всё будет как обычно. Отчёт, совещание, обед в столовой на третьем этаже. Всё как всегда.
Ключи торчали в замке зажигания. Я их вытащил. Убрал в карман. Снова достал.
В офисе Сашка из соседнего отдела спросил, всё ли нормально. Я сказал — да, просто не выспался. Он кивнул и отошёл. Хорошо, что он не стал уточнять.
В обед я не пошёл в столовую. Сидел за столом, смотрел в монитор. На экране был квартальный отчёт, я не видел ни одной цифры. Просто смотрел на светлый прямоугольник и ждал — чего, сам не понимал.
Позвонить ей не мог. Не знал что спросить. Точнее — знал, но не мог произнести это вслух. Если произнесёшь — уже не отмотаешь назад.
Вечером написал: «Задержусь. Не жди с ужином».
Она ответила: «Ок».
* * *
Пришёл домой в половину десятого.
Ирина была на кухне. Мыла посуду. Спина ко мне. Звук воды — монотонный, ровный. Я разулся в прихожей, повесил куртку. Постоял немного у вешалки.
На крючке рядом с моей курткой висел её серый кардиган. Мы купили его вместе — в каком-то торговом центре, уже не помню в каком. Она тогда примеряла три штуки, спрашивала, какой лучше. Я говорил: этот. Она выбрала этот.
— Поел? — спросила она, не оборачиваясь.
— Да, — соврал я.
Она выключила воду. Обернулась. Посмотрела на меня секунду — и отвела взгляд. Взяла полотенце, вытерла руки.
— Чай будешь?
— Буду.
Она поставила чайник. Я сел за стол. На столе стояла солонка в виде курицы — подарок её матери, лет пять уже стоит на одном месте. Я смотрел на эту курицу и думал: надо говорить. Сейчас. Иначе я так и буду сидеть и смотреть на эту курицу каждый вечер, и ничего не скажу.
— Ира.
Она повернулась.
— Я вчера видел тебя в машине. В машине Олега. На Садовом. На светофоре.
Она не ответила сразу. Поставила чашку на стол, тихо, аккуратно. Потом подошла и села напротив.
— Я знаю, — сказала она.
— Что — знаешь?
— Что ты видел. Ты остановился. Я тоже тебя увидела.
Я не ожидал этого. Думал — будет «это не то, что ты думаешь». Или «мы просто ехали с работы». Или молчание. Что угодно, кроме этого.
— И что это было? — спросил я.
Она смотрела на стол. Потом подняла глаза.
— Женя. Я давно хотела тебе сказать. Просто не знала как.
Чайник закипел. Она не встала. Я тоже.
Я думал: вот оно. Люди годами живут рядом и не знают — а у меня вот оно, прямо сейчас, через стол, с закипевшим чайником за спиной.
— Сколько? — спросил я.
— Полгода.
Полгода. Я пересчитал в голове. Ноябрь. Декабрь. Новый год мы встречали вместе, у её родителей. Она налила шампанское. Мы чокнулись.
— Ты обманывала, — сказал я.
— Да.
— Но говоришь — не хотела обманывать.
Она не ответила сразу.
— Я не хотела, — сказала наконец. — Но обманывала. Оба это правда.
* * *
Чайник стоял и остывал.
Из подъезда доносился смех — дети в лифте, девятиэтажка наша старая, лифт гудит на весь этаж. Потом хлопнула дверь. Стало тихо.
Я смотрел на её руки. Она сложила их на столе, пальцы переплетены. Обручальное кольцо на месте. Золотое, простое — выбирали вместе, восемнадцать лет назад. Я тогда хотел с гравировкой, она сказала: не надо, и так буду помнить.
На улице проехала машина. Фары мазнули по потолку — светлая полоса прошла через кухню и пропала.
Во рту был металлический привкус. Я не пил чай, просто держал кружку. Кружка была горячей. Я не чувствовал.
Почему-то подумал про тот отчёт. Который сдавал вчера. Там была ошибка в третьей колонке, я заметил уже после совещания. Надо было переделать.
Странно, что думаю про отчёт.
— Ты его любишь? — спросил я.
Она помолчала.
— Я не знаю.
— Как — не знаешь?
— Не знаю, — повторила она. — Мне с ним легко. Это не то же самое, что любовь. Или то же. Я запуталась, Женя.
Я поставил кружку.
— А со мной?
Она не ответила.
Это был ответ.
Я встал. Вышел из кухни. Прошёл в прихожую. Снял куртку с крючка — ту же, которую только что повесил. Надел.
— Ты куда? — спросила она из кухни.
— Пройдусь.
* * *
На улице было холодно. Конец марта, а ночью ещё как зимой.
Я шёл без цели. Мимо Пятёрочки, мимо детской площадки, мимо гаражей. Дошёл до парка — там почти никого. Скамейка у пруда, фонарь над ней, вода чёрная, неподвижная.
Сел. Долго сидел.
Она сказала: я давно хотела тебе сказать. Значит, думала об этом. Значит, выбирала момент. Или набиралась смелости. Это разные вещи, и я не знал, какое из них правда.
Я думал: злиться надо. Или кричать. Или уйти и не вернуться. Так делают люди в таких ситуациях. Но я сидел на скамейке и чувствовал только одно — усталость. Ту, которая не от этого вечера. Которая копилась давно, только я не называл её по имени.
Мы оба виноваты. Или никто. Я не строил иллюзий насчёт последних лет. Мы жили рядом и давно перестали смотреть друг на друга. Я знал это. Просто не говорил — ни ей, ни себе.
В парке было тихо. Только вода плескалась у берега — не сильно, едва слышно.
Домой я вернулся за полночь. Ирина не спала. Мы поговорили ещё — долго, тихо, без крика. О том, что дальше. О том, можно ли что-то исправить. О том, хотим ли мы вообще.
Ответов не нашли. Может, их пока и не было.
Правильно ли она поступила — сказав правду после того, как я сам увидел? Не знаю. Честность после поимки — это всё ещё честность. Или уже нет. Я до сих пор не решил.
Но врать себе, что всё было хорошо до той машины на светофоре, — я тоже не мог.
—
Он поступил правильно — ушёл подышать и не устроил скандал? Или надо было всё выяснить до конца прямо в ту ночь? А она — честность после поимки это честность или уже нет?
