Звонок в дверь раздался ровно в два. Я стояла у зеркала, застёгивала серёжку, когда услышала голоса в коридоре. Один — мамин, тихий, приветливый. Второй — её.
Руки опустились сами.
Я думала, что три года после развода — это достаточно. Что боль притупилась. Что если Андрей приедет на день рождения Кирилла, я смогу быть взрослой. Улыбнуться, налить чай, поговорить ни о чём.
Но он привёз её.
Валентину Сергеевну. Женщину, которая однажды бросилась на меня с кулаками в собственном подъезде.
Кириллу исполнялся двадцать один год. Взрослый уже. Сам позвонил отцу, пригласил. Я не возражала — это его отец, его право. Мы договорились спокойно: Андрей приедет в три, посидим немного, потом все вместе поедем в кафе. Там уже всё заказано — столик на восемь человек, пицца, торт с клубникой, которую Кирилл любит с детства.
Всё было продумано.
Я нарядилась. Купила новое платье — синее, по фигуре. Не ради Андрея, не ради какого-то произведённого впечатления. Просто сыну двадцать один, хотелось выглядеть хорошо. Мама помогала на кухне, папа ставил тарелки на стол. Обычный семейный праздник.
Я думала — пусть Кирилл видит, что мы взрослые люди. Что умеем быть в одной комнате без войны.
Андрей позвонил в дверь на четверть часа раньше срока.
Мама открыла. Я в этот момент была в спальне — крутилась перед зеркалом, поправляла серёжку. Слышала, как она говорит: «Андрюша, заходи, заходи». Потом пауза. Потом снова мамин голос, уже чуть тише, чуть осторожнее: «Валентина Сергеевна… здравствуйте».
Я замерла.
Серёжка выпала на пол.
Наклонилась, подняла. Медленно. Руки делали что-то сами по себе, а голова уже считала — он же знал. Он не мог не знать, что я не хочу её видеть. Что мы не разговариваем уже два года. Что последний раз, когда мы были рядом, она замахнулась на меня у лифта, и если бы Андрей не встал между нами…
Из коридора донёсся её голос — низкий, хозяйский, будто она зашла в собственный дом.
— Кирюшенька! Дай посмотрю на тебя.
Кирилл что-то ответил вполголоса. Я не расслышала.
Вышла из спальни. Встала в дверях гостиной. Она стояла посреди комнаты в своём бежевом жакете, держала Кирилла за плечи и разглядывала его с той улыбкой, которую я когда-то принимала за добрую. Потом она подняла взгляд.
Мы посмотрели друг на друга.
Андрей стоял чуть сзади и смотрел в сторону.
Папа кашлянул и предложил всем выпить вина — он всегда так делал в неловких ситуациях. Мама сразу подхватила, засуетилась на кухне, загремела бокалами. Родители мои — люди воспитанные, советской закалки. У них не принято выгонять гостей за порог, даже если гостя никто не звал.
Я не сказала ни слова.
Развернулась и ушла обратно в спальню.
* * *
Я сидела на кровати и слышала через стену, как в гостиной разговаривают. Мамин смех — вежливый, немного натянутый, она всегда так смеялась, когда было неловко. Звон бокалов. Голос Валентины Сергеевны — уверенный, громкий, она говорила про какую-то знакомую, которая недавно переехала за город. Будто ничего не случилось. Будто всё нормально.
Андрей молчал. Это я по паузам чувствовала.
Кирилл заглянул ко мне минут через десять.
— Мам. Ты выйдешь?
Я посмотрела на него. Двадцать один год. Отцовские скулы, мои глаза. Взрослый мужик уже, а смотрит так — как в детстве, когда просил купить что-то и не знал, как сказать.
— Нет.
— Мам, ну…
— Кирилл. Нет.
Он помолчал. Потом кивнул и вышел.
Вот тут я сделала то, чего делать не стоило. Написала Андрею в вотсап — коротко, без лишнего: «Почему ты её привёз? Мы же договаривались». Телефон лежал у меня на коленях, и я смотрела на экран и ждала. Пузырьки появились сразу — значит, читает.
Ответ пришёл через минуту: «Она сама попросила. Я не мог отказать. Не устраивай сцен».
Не мог отказать.
Пятнадцать лет я слышала эту фразу. Она просила — он не мог. Она говорила «или я, или она» — и он каждый раз выбирал как-то посередине, чтобы и ту не обидеть, и эту не потерять. Жил между двумя женщинами и делал вид, что это нормально.
Я думала — развод всё изменит. Что после развода он наконец перестанет быть её сыном в первую очередь и отцом — во вторую.
Не изменилось ничего.
Написала обратно: «Скажи ей, что мы уходим через час. Пусть заканчивают». Отправила и убрала телефон.
За стеной засмеялась Валентина Сергеевна. Громко, раскатисто — будто в театре.
Я стиснула зубы.
* * *
В половине четвёртого постучалась мама.
— Марин, они уже пьют второй бокал. Папа не знает, как… Ты не выйдешь хоть ненадолго? Ради Кирюши.
Мама смотрела на меня виновато — как будто это она что-то натворила. Я почувствовала, как горло сжимается.
— Мам. Она на меня руку подняла. Ты помнишь?
— Помню, конечно. Но это же давно было…
— Два года назад. Два года, мама.
Она вздохнула. Погладила меня по плечу и ушла.
Я встала, подошла к окну. Внизу во дворе бегала чья-то собака. Мальчишка лет восьми кидал ей мячик, она приносила обратно, снова и снова. Смотрела на это и думала — вот так и мы. Снова и снова. Андрей делает что-то, я терплю или взрываюсь, ничего не меняется.
Зачем я вообще пустила его к нам? Зачем согласилась на этот праздник?
Потому что Кирилл попросил. Потому что я не хотела быть той матерью, которая строит стену между сыном и отцом. Я думала — я взрослая, я справлюсь, один вечер можно пережить.
Но она пришла. И теперь мой собственный праздник, праздник моего сына, который я готовила две недели — торт заказывала, столик бронировала, платье покупала — этот праздник уже не мой. Он снова её.
В гостиной звякнул бокал. Потом голос Валентины Сергеевны — хорошо поставленный, с этой вечной интонацией хозяйки:
— А помнишь, Андрюша, как ты в третьем классе…
Я взяла сумку.
Вышла в коридор, прошла мимо гостиной, не заходя. Папа выглянул из дверного проёма — я покачала головой. Надела туфли. Написала Кириллу: «Иду к кафе. Жду тебя там с ребятами. Когда будешь готов — приходи».
Дверь закрыла тихо. Принципиально тихо — чтобы не хлопнуть, не дать ей повод сказать потом «вот она, истеричка».
На лестнице остановилась. Прислонилась спиной к стене и выдохнула.
Я думала — уйти достойно. Не устроить сцену. Пусть сидят, пьют своё вино. Я буду в кафе, Кирилл придёт, мы отметим его день рождения нормально, без неё.
Всё так и вышло.
И всё равно было горько.
* * *
Кирилл пришёл в кафе через сорок минут. Один. Сел напротив, взял меню и долго смотрел в него, хотя знал наизусть — мы здесь бывали раньше.
— Папа тоже хотел, — сказал он наконец. — Но я сказал, что не надо.
— Правильно сказал.
— Бабушка расстроилась.
Я промолчала.
Подошла официантка, мы заказали. Пришли его друзья — шумные, весёлые, с подарками в пакетах. Застолье закрутилось. Кирилл смеялся, фотографировался, задул двадцать одну свечку с первого раза. Я смотрела на него и старалась просто быть здесь, в этом вечере, а не там — в той квартире, где за стеной звенели бокалы.
Но мысли всё равно возвращались.
Прошло два года после развода. За эти два года Андрей ни разу не сказал ей: нельзя. Ни разу не поставил границу. Та история с кулаками — он тогда встал между нами, да. Физически встал. Но потом сел рядом с ней в машину и уехал. И на следующий день позвонил мне и сказал: «Ну ты же понимаешь, она нервничала».
Она нервничала.
Я думала тогда: он хоть немного на моей стороне. Я думала: он понимает, что она перешла черту.
Нет.
Он понимал только одно: мама расстроена, надо успокоить маму.
Кирилл разрезал торт. Клубника была красная, яркая, пахла летом. Он положил мне первый кусок — сам, без просьбы. Посмотрел:
— Мам, ты нормально?
— Нормально.
— Ты молодец, что ушла. Серьёзно.
Я не ожидала этого от него. Горло перехватило.
— Ешь торт, — сказала я.
Он улыбнулся и отвернулся к друзьям.
Домой я вернулась в одиннадцать. Родители уже спали. На кухне стояли вымытые бокалы — мама убрала всё аккуратно, как всегда. Следов от её визита не осталось. Только запах чужих духов, едва уловимый, где-то у вешалки.
Я открыла окно. Постояла у подоконника.
Прошло два года после развода. Мне сорок шесть, сыну двадцать один, и всё, что я могу сделать в ситуации, когда меня обижают — это уйти по-тихому. Не хлопнуть дверью. Не закатить скандал. Уйти и ждать в кафе, пока придёт сын.
Это называется — взрослый человек.
Или называется — просто устала.
Я думала, что развод будет освобождением. Что уйду и наконец выдохну. В каком-то смысле так и вышло. Но она никуда не делась. Пока жив Андрей, пока есть Кирилл — она будет появляться. На праздниках, на свадьбах, на крестинах внуков когда-нибудь.
И каждый раз я буду выбирать: устроить сцену или уйти по-тихому.
Уйти — не значит победить. Но и остаться — тоже не значит.
Я думала, что когда-нибудь перестану на неё злиться. Наверное, не перестану. Просто научусь не давать этой злости стоить мне вечера. Стоить праздника. Стоить меня.
Закрыла окно. Пошла спать.
А вы бы вышли к ней или тоже принципиально остались бы в комнате? Мне интересно, как вы справляетесь с такими ситуациями, когда приходят незваные — и выгнать нельзя, и терпеть невозможно.
Если узнали себя в этой истории — поставьте лайк и подпишитесь. Такие рассказы выходят у меня каждую неделю.
