Сообщение пришло в среду, в час дня.
Я стояла у плиты — помешивала суп. Телефон лежал на краю столешницы, экраном вверх. Мигнул.
Я не смотрела сразу. Думала — школа, или мама, или что-то по работе. Дотянулась через минуту. Прочитала.
Солнышко, она не заметит, она всегда занята с детьми. Приеду к восьми.
Артём. Мне. По ошибке.
Суп кипел. Я не выключила.
Стояла и перечитывала. Три раза. Четыре. Буквы не менялись.
Она не заметит. Это про меня. Всегда занята с детьми.
Я поставила телефон обратно на столешницу. Медленно. Как будто он мог разбиться.
За шесть лет я ни разу не читала его переписку. Не потому что доверяла безоговорочно — просто не было времени. Утром — завтрак для троих. Потом школа. Потом работа. Потом снова школа, кружки, уроки, ужин, ванная, сказка на ночь.
Шесть лет. Каждый день.
Его дети от первого брака. Ваня — ему десять. Маша — восемь. Когда мы познакомились с Артёмом, Ваня ещё не умел завязывать шнурки. Маша боялась темноты и каждую ночь прибегала к нам в комнату.
Теперь Маша засыпает сама. Шнурки Ваня завязывает лучше меня.
Суп выкипел по краям. Я всё ещё стояла.
Солнышко.
Артём пришёл в семь вечера. Раньше, чем написал ей.
Я уже забрала детей из школы. Ваня делал уроки на кухне, Маша лепила что-то из пластилина в своей комнате. Всё как обычно. Я накрывала на стол и думала только об одном: как он войдёт. Что скажет. Будет ли что-то на лице.
Он вошёл и сказал:
— Привет. Устал как собака.
Повесил куртку. Зашёл к детям — по очереди, в каждую комнату. Я слышала: с Ваней поговорил про какой-то матч. С Машей пошутил про пластилиновую собаку. Обычный вечер.
За ужином я смотрела на него и пыталась найти хоть что-то. Какой-то знак. Виноватость. Натянутость. Ничего. Он ел, спрашивал Ваню про контрольную, налил себе чай.
Обычный человек. Обычный вечер.
Я думала о том, что он написал ей «солнышко». Мне он так не говорил уже года три, наверное. Я не замечала. Мне было некогда замечать.
Маша попросила меня проверить прописи. Я встала, пошла к ней. Сидела рядом, водила пальцем по строчкам, говорила — вот тут нажим сильнее, вот тут буква не доросла. Маша кивала. Прижалась ко мне плечом — по привычке, просто так.
Я подумала тогда: а он мог бы написать ей не «она занята с детьми». Мог написать — «она растит моих детей». Это разные вещи. Очень разные.
Но он написал то, что написал.
Я не спросила его в тот вечер. И на следующий день. И ещё через три дня.
Я сама не понимала — почему. Может, ждала, что он скажет сам. Может, боялась, что если скажу — всё рухнет. Дети услышат. Начнётся. А у Вани завтра олимпиада по математике.
На четвёртый день он уехал «в командировку». На три дня.
Я отвезла Машу на танцы, забрала Ваню с тренировки, сварила борщ, проверила тетради, уложила обоих. Потом села на кухне. Налила чай. Не пила.
Позвонила подруге — Наташе. Та сразу почувствовала по голосу.
— Что случилось?
— Ничего, — сказала я. — Просто устала.
Наташа помолчала.
— Полина.
— Он изменяет, — сказала я. — Я знаю уже четыре дня.
Долгая пауза. Потом:
— Уходи.
Я смотрела на чашку. Чай остыл. Я и не заметила когда.
— Куда? — спросила я.
— К маме. Ко мне. Куда угодно. Полина, уходи.
Я молчала. Наташа не понимала — она думала, что я не ухожу из-за страха или из-за денег. Что мне некуда. Но это было не так.
— А дети? — сказала я наконец.
— Полина, это его дети.
— Я знаю.
Я знала. Юридически — я им никто. Не мать, не опекун, ни одной бумаги. Шесть лет — и ни одной бумаги. Мы с Артёмом так и не расписались. Всё собирались. Не доходили руки.
Ни одной бумаги.
Ваня называл меня Полиной. Маша — мамой Полей. Однажды в садике, ещё давно, она сказала воспитательнице: у меня две мамы. Воспитательница смутилась. Маша не поняла почему.
— Ты не обязана, — сказала Наташа.
— Я знаю, — ответила я.
Но ведь я сама их выбрала. Не Артём заставил. Я сама приходила на утренники. Сама учила Машу читать. Сама сидела с Ваней в три ночи, когда у него была температура сорок. Артём тогда тоже был — был рядом, подавал таблетки. Но я не спала. Я держала Ваню за руку и думала: пусть спадёт, пусть спадёт.
И вот теперь я сидела одна на кухне и думала: а он вообще знает, что у Маши в пятницу конкурс по рисованию? Что Ваня боится провалить олимпиаду и уже три дня не может нормально есть?
Знает ли он вообще, что происходит в жизни его детей?
Или это тоже я? Всегда я?
Я взяла телефон. Открыла переписку с Артёмом. Начала печатать:
Забери детей.
Написала. Смотрела на экран.
Не отправила.
Удалила.
Артём вернулся из «командировки» в субботу утром.
Дети обрадовались. Маша повисла на нём. Ваня сделал вид что не очень рад — он уже большой — но я видела, что рад. Артём привёз им что-то из магазина, какую-то ерунду. Они смеялись втроём в прихожей.
Я стояла у двери кухни и смотрела.
Вот его семья. Вот они все трое.
Из открытой форточки тянуло холодом — конец октября, листья уже слежались во дворе. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Лифт поехал.
Обычная суббота.
Я думала: скажу сейчас. При детях не скажу — выйду с ним на кухню, закрою дверь и скажу. Покажу сообщение. Пусть объясняет.
Артём зашёл на кухню. Поставил кофе. Не смотрел на меня — смотрел в телефон. Листал что-то.
— Как вы тут? — спросил, не поднимая глаз.
— Нормально, — сказала я.
Он кивнул. Кофе забулькал. Я смотрела на его руки — как он берёт кружку, как отпивает. Те же руки. Тот же человек.
Шесть лет. Я знала эти руки.
Маша прибежала на кухню:
— Папа, пойдём гулять! Ваня говорит — нет, но я хочу!
— Конечно пойдём, — сказал Артём. И посмотрел на меня: — Ты с нами?
Я не ответила сразу. Секунду смотрела на него.
— Нет, — сказала я. — Идите.
Маша схватила его за руку и потащила в прихожую. Ваня потопал следом — всё-таки пошёл. Через три минуты дверь закрылась.
Тишина.
Я осталась на кухне. Села на стул. Не туда, где всегда сижу, — на его место. Просто так. Не знаю зачем.
За окном они вышли во двор. Я видела сверху: Маша сразу побежала к качелям. Ваня шёл рядом с отцом, что-то рассказывал — руками, оживлённо. Артём слушал и кивал.
Я смотрела на них долго. Очень долго.
Потом взяла телефон. Нашла сообщение — то самое, пересланное по ошибке. Перечитала в последний раз.
Солнышко, она не заметит, она всегда занята с детьми. Приеду к восьми.
Положила телефон.
Встала. Вымыла кружки. Его, свою. Поставила сушиться.
В понедельник у Вани олимпиада. В пятницу у Маши конкурс по рисованию.
Я это знала. Он — нет.
Прошло ещё две недели.
Артём всё ждал — наверное, что я спрошу. Или устрою скандал. Или заплачу. Я не делала ничего из этого. Просто жила. Завтракала, отвозила детей, работала, забирала детей, готовила, укладывала.
Однажды вечером он сел рядом и сказал:
— Полина, нам надо поговорить.
Я посмотрела на него. Подождала.
— Я ухожу, — сказал он. — Прости. Я давно уже… Это не вдруг. Я не хотел тебя обидеть.
Я молчала.
— Дети останутся с тобой пока, — добавил он. — Пока я не устроюсь. Ты же… ты справишься. Ты всегда справляешься.
Пока.
Он собрал вещи за три дня. Приходил потом раз в неделю — за детьми, на выходные. Первый раз Маша не хотела идти без меня. Ваня сделал вид, что ему всё равно.
Я стояла в прихожей, надевала Маше шапку, завязывала завязки.
— Иди, котёнок. Папа ждёт.
Маша обняла меня. Крепко, как умеют только дети.
Дверь закрылась.
Я зашла на кухню. Поставила чайник. Стояла и ждала пока закипит.
Юридически я им никто. Через год, может, два — Артём устроится. Найдёт квартиру. Заберёт детей. Или они сами вырастут и разберутся.
Я не знаю, что будет дальше.
Знаю только, что в пятницу Маша заняла третье место на конкурсе по рисованию. Она нарисовала дом. В доме — три окна. В каждом окне — по человеку.
Меня она нарисовала в среднем.
И теперь я одна. Совсем.
А вы бы смогли уйти — или остались бы ради детей, которые уже стали своими?
