Я разбирала его квартиру в субботу.
Одна. Попросила мужа не ехать — хотела сама. Открыла дверь, и в лицо ударил знакомый запах: старая мебель, валерьянка и немного — папиного одеколона. «Шипр». Он пользовался им сколько я себя помню.
Мама умерла в марте. Папа — в сентябре.
Врачи написали «сердечная недостаточность». Я не спорила. Какой смысл спорить с врачами, когда ты сам знаешь правду? Он просто не захотел без неё. Они прожили вместе сорок восемь лет. Сорок восемь. Я не могу даже представить что это такое.
Я ходила к нему. Привозила еду, убиралась, меняла лампочки. Уезжала через час-полтора — дети, работа, муж. Обычная жизнь. Думала: справляется. Он же крепкий. Он же папа.
Я думала, что делаю достаточно.
В тот субботний день я разбирала его письменный стол. Ящик за ящиком. Квитанции, старые фотографии, инструкция от телевизора двенадцатилетней давности. И телефон. Его старый смартфон, который мы с братом подарили ему три года назад.
Я нажала кнопку. Экран загорелся.
Журнал звонков открылся сам — он не закрывал приложения. И я увидела.
Моё имя. Снова и снова. Каждый день. Иногда дважды. Иногда трижды. С июня по сентябрь — четыре месяца подряд. Последний звонок был за три дня до того, как его не стало. В восемь вечера. Я не ответила. Перезвонила на следующий день.
Он сказал: всё нормально. Просто так позвонил.
Я поверила.
* * *
Мама слегла в январе.
Мы не ждали — она всегда была на ногах, всегда первая вставала, последняя ложилась. Инсульт случился ночью, тихо, пока папа спал рядом. Утром он не смог её разбудить. Позвонил мне в шесть утра — я услышала его голос и сразу поняла: что-то случилось.
Три недели в больнице. Потом — домой, но уже другой.
Папа ухаживал за ней сам. Мы с братом предлагали сиделку — он отказался. Говорил: справлюсь. Она моя жена, не чужой человек. Мы приезжали, помогали, но основное тянул он. Семьдесят два года, больное колено, и — тянул.
Мама ушла в марте. Во сне. Тихо — как будто просто устала и отдохнула.
На похоронах папа не плакал. Стоял прямо, держал меня за руку. Я плакала. Он — нет. Я тогда подумала: держится. Сильный. Всегда был сильным.
После похорон он остался один в их квартире на Коммунальной. Пятый этаж, лифт через раз. Две комнаты, где всё было её — занавески, которые она выбирала, чашки, которые она расставляла, её халат на крючке в ванной.
Я не догадалась убрать халат. Он, наверное, тоже не смог.
* * *
Я приезжала раз в неделю. Иногда раз в десять дней — зависело от работы.
Привозила еду в контейнерах: борщ, котлеты, гречку. Раскладывала по полкам холодильника, писала маркером на крышках что есть что. Он смотрел, кивал, благодарил. Говорил: зачем столько, я немного ем.
— Пап, ты вообще как?
— Нормально. Телевизор смотрю. Вчера соседка Тамара заходила, чаю попили.
— Ну и хорошо. Ты выходи гулять, не сиди дома.
— Выхожу, — говорил он. — В магазин хожу.
Я верила. Собирала пустые контейнеры, мыла за ним посуду, меняла постельное. Он сидел на кухне и смотрел как я хожу по квартире. Молчал. Я думала — ему так проще, когда есть движение рядом.
Один раз, в июле, я приехала и увидела, что еда из прошлого раза почти не тронута.
— Пап, ты не ел?
— Ел, ел. Просто аппетита нет в жару.
Было двадцать два градуса. Не жара.
Я разогрела ему борщ, поставила перед ним. Он поел немного, отложил ложку.
— Вкусно, — сказал. — Ты как мама готовишь.
Я не знала что ответить. Сказала: спасибо, пап.
Он смотрел в тарелку.
Я тогда почувствовала что-то — какую-то тревогу, холодок. Но у меня в три часа было совещание, я поехала. Думала: надо чаще приезжать. Потом закрутилось, и «чаще» не получилось.
Звонил он сам. Почти каждый день — я это поняла потом, когда увидела журнал. А тогда я видела входящий, смотрела на экран и убирала телефон в карман. Совещание. Клиент. Дети с уроков. Ужин на плите. Всегда было что-то.
Перезванивала. Через час, через два, однажды — на следующее утро.
— Всё нормально, пап?
— Да, нормально. Просто услышать тебя хотел.
— Ну вот, слышишь. Как ты?
— Хорошо. Ты не беспокойся, занимайся своими делами.
И я занималась. Он же сказал — хорошо.
Брат звонил ему реже — он в Самаре, своя жизнь. Мы иногда переписывались: «Ты была у папы?» — «Была, нормально всё.» — «Ну и ладно.» Никто из нас не сказал вслух: нам страшно. Никто не сказал: давай поговорим что делать.
Папа угасал тихо.
Как свечка — не гаснет вдруг, просто становится всё меньше и меньше. Я видела это и не видела одновременно. Не хотела видеть, наверное.
В августе он упал в коридоре — зацепил ногой порог. Я приехала, вызвала врача. Ничего не сломано, просто ушиб. Врач сказал: следите за пожилым человеком. Я кивнула. Уехала.
— Может, переедешь к нам? — спросила я тогда.
— Нет, — сказал он сразу. — Здесь всё моё. Здесь мы с мамой жили.
Я не стала настаивать.
Надо было настоять.
* * *
Телефон лежал у меня в руках.
Экран не гас — я, наверное, держала его слишком крепко. Журнал звонков светился. Я листала вверх, в июнь, потом в июль, в август.
Его имени там не было — он звонил мне, а не я ему.
В комнате пахло пылью и чем-то застоявшимся, нежилым. За окном шумел двор — дети кричали, кто-то гнал машину. Обычный субботний день. А я стояла посреди его кабинета и не могла пошевелиться.
Восьмое июня. Моё имя. Двенадцать дня.
Я вспомнила — у меня был обед с подругой. Важный, мы давно не виделись.
Девятое июня. Моё имя. Семь вечера.
Я была в магазине с детьми.
Пятнадцатое июня. Дважды. В час дня и в девять вечера.
Не помню. Совсем не помню этот день.
Я опустилась на его стул — старый, с продавленным сиденьем. Он сидел на нём сорок лет, ещё с советских времён. Мама хотела выбросить, он не давал. Говорил: удобный.
Стул скрипнул.
Я смотрела на экран и думала об одном: что он делал, когда я не брала трубку? Шёл обратно в комнату? Садился к окну? Смотрел в стену?
Тридцать восемь пропущенных. За четыре месяца.
Тридцать восемь раз он набирал мой номер и слышал длинные гудки. Тридцать восемь раз ждал. Я перезванивала — не всегда в тот же день. Спрашивала: всё нормально? Он говорил: да, нормально, просто услышать хотел.
Просто услышать.
Слёзы пришли неожиданно — я не почувствовала как. Просто поняла что плачу. Сидела на его стуле, держала его телефон, и плакала в пустой квартире.
За окном дети всё кричали.
Он ждал моего голоса. Каждый день ждал. А я была занята.
* * *
Я убирала квартиру до вечера.
Разобрала его письменный стол, сложила бумаги. Нашла конверт с нашими детскими фотографиями — он хранил все, какие у него были. Нашла мамину записку, приклеенную к внутренней стороне ящика: «Витя, не забудь выпить таблетки в 8 утра». Записка пожелтела, уголок отклеился. Он не убрал её. Наверное, перечитывал.
Я сидела на кухне и пила его чай — нашла пачку в шкафу, заварила. Он всегда пил крепкий, с двумя ложками. Я тоже заварила крепкий. Сидела и смотрела на его кружку, которая стояла на сушилке — вымытая, перевёрнутая.
Брату я не позвонила в тот день. Не знала что сказать.
Что сказать? Что папа звонил мне каждый день? Что я не брала трубку? Что он умирал от одиночества, а я везла ему котлеты в контейнерах и думала, что этого достаточно?
Я думала — достаточно.
Уже на лестнице, с сумкой в руках, я остановилась. Закрыла дверь на ключ. Постояла.
Где-то там, за дверью, остался его одеколон, его стул, его кружка на сушилке. Мамин халат на крючке в ванной — я так и не убрала сегодня. Не смогла.
Сорок восемь лет вместе. Полгода без неё. Тридцать восемь звонков.
Я спустилась по лестнице. Вышла во двор. Села в машину и долго смотрела на окна пятого этажа — тёмные, уже тёмные.
Правильно я жила или нет — не знаю. Но по-другому почему-то не получилось.
А вы звоните своим родителям? Или тоже — потом, когда освободитесь?
❤️ Подписывайтесь — здесь честные истории без прикрас 💞
