Отчим позвонил в воскресенье утром и сказал, что я ему должна. Не спасибо, не привет — сразу: должна.
Я прожила с ним под одной крышей пятнадцать лет. Звала папой. Думала, он считает меня своей. Мама умерла два года назад, и больше нас ничего не связывало — кроме памяти о ней и того, во что я верила всю жизнь.
Трубку я положила и долго сидела на кухне. Руки не дрожали. Просто внутри было что-то холодное и тихое — как будто что-то сломалось, но беззвучно.
Он хотел пятнадцать тысяч в месяц. И намекнул, что знает кое-что о моём прошлом. Кое-что, о чём мой муж не знает.
Я поехала к нему в воскресенье — как обычно.
Каждый месяц, примерно раз в три недели, я собирала пакет: гречка, масло, сыр, что-нибудь из мясного. Иногда таблетки от давления — он забывал покупать сам. Ехала на автобусе до его остановки, поднималась на четвёртый этаж по лестнице с облупленными перилами, звонила в дверь. Он открывал. Говорил: «А, пришла». И мы шли на кухню пить чай.
Я думала, что это и есть семья. То, что осталось.
Мамы не стало два года назад — быстро, от сердца, в мае. После похорон я ждала, что мы с Виктором как-то сблизимся. Что общее горе сделает нас ближе. Но он как будто закрылся. Стал короче в словах, реже звонил сам. Я списывала на возраст. На одиночество. Думала: ему тяжело, надо просто быть рядом.
В тот воскресный день он открыл дверь и сразу отвернулся — не поздоровался. Я разулась, прошла на кухню, начала выкладывать продукты. Он сел напротив. Смотрел молча.
— Ты давно не была.
— Три недели, — сказала я. — Как обычно.
Он помолчал. Взял со стола ложку, повертел в руках, положил обратно.
— Я вот думаю. Ты сейчас хорошо живёшь?
Я не сразу поняла, к чему он. Кивнула — ну, нормально, работаю, Андрей работает, ипотека есть, но справляемся.
— Ипотека, — повторил он. — Значит, квартира своя будет.
— Будет. Лет через восемь.
Он покивал. Взял кружку, подержал в руках. Потом сказал — медленно, как будто давно готовился:
— Я на тебя много потратил. В своё время.
Я замерла.
Виктор вошёл в нашу жизнь, когда мне было семь. Родной отец ушёл раньше — я его почти не помню, только запах сигарет и то, что он громко разговаривал по телефону. А Виктор был тихий. Серьёзный. Мама говорила: надёжный. Он платил за секции, помогал с институтом — не деньгами, но возил, объяснял, разбирался с документами. Когда я выходила замуж, именно он вёл меня — потому что больше некому было.
Я думала, он делал это, потому что любил нас.
— Виктор Николаевич, — начала я осторожно. — Вы о чём?
— О том, что справедливость должна быть, — сказал он просто. — Я своё сделал. Теперь ты.
Я не нашлась что ответить. Он налил себе чаю, добавил сахар — два куска, как всегда — и стал смотреть в окно. Как будтуо всё уже сказал. Как будто ответ очевиден.
Перед уходом он задержал меня в коридоре.
— Подумай, — сказал он. — Я не тороплю.
Я шла к автобусу и убеждала себя: устал. Старый, одинокий, денег не хватает. Может, неудачно выразился. Может, я не так поняла.
Я думала: всё нормально. Показалось.
Дома Андрей смотрел футбол. Я сказала, что всё хорошо, и пошла мыть посуду. Стояла над раковиной — и не могла вспомнить, зачем взяла в руки губку.
Он позвонил через четыре дня.
Я была на работе, в обед. Увидела его номер — подняла трубку привычно, ещё не зная, что сейчас изменится.
— Ты подумала?
— О чём? — спросила я, хотя знала о чём.
— О том, о чём я говорил. Пятнадцать тысяч в месяц. Это немного. За пятнадцать лет — более чем справедливо.
Я вышла в коридор. За спиной хлопнула дверь.
— Виктор Николаевич, — сказала я медленно. — Вы серьёзно?
— Абсолютно. — Без злости. Спокойно, как про погоду. — У тебя семья, зарплата, муж работает. Помочь можешь.
— У нас ипотека. Я вам объясняла.
— Ипотека у всех. — Пауза. — Марина, не вынуждай меня напоминать, кто ты мне и кто я тебе.
— Что это значит?
— Это значит, — он помолчал, — что я кое-что помню. Про тебя. Из давнего. То, о чём твой Андрей, наверное, не знает.
Я остановилась у окна. За стеклом — крыши, провода, серое небо.
— Что именно вы помните?
— Ты сама знаешь что. Не надо делать вид, что забыла.
Трубку я положила и стояла в коридоре ещё несколько минут. Не могла заставить себя вернуться в кабинет.
Я знала, о чём он.
Двадцать пять лет назад — мне было семнадцать, мы с мамой поругались, я была в ярости и взяла из её кошелька три тысячи рублей. Тогда это были деньги. Взяла и ушла. Потом вернула — через неделю, частями, из карманных. Мама не сказала ни слова. Я думала, она не заметила.
Оказывается, Виктор видел. И молчал двадцать пять лет. Берёг.
Я не рассказывала об этом Андрею. Не потому что боялась — просто незачем было. Мелкий стыд из прошлого, который я давно отпустила. Но теперь Виктор держал это в руках и смотрел на меня.
Вечером я долго сидела на кухне. Андрей лёг рано — устал. Я думала: рассказать ему? Он не поймёт. Скажет: «И из-за этого ты переживаешь?» Или разозлится на Виктора. Начнётся что-то, что я не смогу контролировать. Лучше сама разберусь. Один раз заплачу — он успокоится, а я выиграю время. Придумаю, что делать дальше.
Я думала, что это умно.
Утром открыла приложение банка и перевела пятнадцать тысяч. Написала в сообщении: «Один раз. Больше не будет».
Он не ответил.
Через три дня пришло сообщение: «Жду в следующем месяце».
Я сидела с телефоном и не могла понять — как я до этого дошла? Когда решила, что платить шантажисту — это выход? Почему не сказала Андрею в тот же вечер?
Я думала, что выиграла время.
Но я просто отступила. И он это понял.
Я не спала несколько ночей.
Лежала рядом с Андреем и смотрела в потолок. Он дышал ровно, спокойно. Я думала: вот он — рядом, ничего не знает. А я одна с этим. Сама влезла, сама и выбирайся.
Виктор не звонил. Просто ждал. И это было хуже любых звонков — тишина давила, как долг, про который знаешь, что он есть, но делаешь вид, что нет. Я открывала переписку, смотрела на его сообщение «жду в следующем месяце» — и закрывала. Открывала снова.
На пятый день я позвонила Лене.
Мы дружим с университета. Она знает меня хорошо — может, лучше, чем Андрей. Бывала у нас дома, знала маму, пару раз пересекалась с Виктором. Всегда говорила о нём — тихо, без нажима: странный он. Я отмахивалась. Думала: просто не сошлись характерами.
Я рассказала всё. Требование, шантаж, деньги, которые уже перевела. Лена слушала молча. Долго не отвечала. Потом спросила:
— Ты помнишь, мы были у твоей мамы лет восемь назад? Летом, ты ещё окрошку делала.
— Помню.
— Ты вышла в магазин. Я была на кухне одна. Виктор зашёл, открыл мамину сумку и достал оттуда деньги. Молча. Сложил в карман и вышел. Мама сидела за столом и всё видела.
Я не сразу поняла.
— Мама видела?
— Видела. Не сказала ничего. Я тоже промолчала — не моё дело. Но запомнила.
— Ты думаешь, это было часто?
— Не знаю. Но вид у него был привычный.
Я положила телефон на стол и долго сидела, глядя в окно.
Значит — он. Всё это время мамин кошелёк — это был он. А моя история про три тысячи рублей в семнадцать лет — просто мелкий подростковый стыд, который он двадцать пять лет держал в кармане. На случай, если понадоблюсь.
Не любовь. Расчёт.
Я думала всю жизнь: он растил меня, потому что я была ему важна. Потому что принял как свою. А он просто жил рядом с мамой — и я была частью этого пакета. Пока мама была жива, я была нужна как связь с ней. Потом мама умерла — и я превратилась в должника.
Ногти впились в ладонь. Я разжала кулак.
Встала. Оделась. Поехала к нему — не позвонив заранее.
Поднялась на четвёртый этаж, позвонила в дверь. Он открыл. Посмотрел без удивления — как будто ждал именно этого.
— Заходи.
— Я недолго, — сказала я.
Мы стояли в коридоре. Я не разувалась. За его спиной была видна кухня — та самая, с клеёнкой в цветочек, с маминой любимой кружкой на полке.
— Я знаю про деньги, — сказала я. — Про то, как вы брали у мамы. Она видела. Молчала. Теперь молчу и я. Но больше ничего — не будет.
Он смотрел на меня. Долго. Потом сказал — тихо, почти устало:
— Я всё равно тебя растил.
Это была правда.
И это было самым страшным.
Я вышла из подъезда и остановилась.
Во дворе было тихо. Конец марта, холодно. Снег почти сошёл — только у бордюров осталось серое, грязное, ноздреватое. Я дошла до скамейки под тополями и села. Не потому что решила — просто ноги не несли дальше.
«Я всё равно тебя растил».
Я думала об этом и не могла понять: это аргумент? Оправдание? Или просто единственное, что у него осталось — факт, который не отнять?
Он растил. Это правда. Ездил на родительские собрания, когда мама работала в ночь. Объяснял задачи по физике — терпеливо, по несколько раз. Стоял рядом, когда хоронили маминого отца, и держал меня за плечо — молча, просто держал. Я помнила его руку. Тяжёлую, тёплую.
Я думала, что это и есть отец. Что такое бывает — не родной, но настоящий.
Оказалось: бывает по-разному.
Прохожие иногда смотрели — женщина одна, в пальто, на холоде, просто сидит. Мне было всё равно. Я не плакала. Внутри было тихо и пусто — как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Стены есть. А жить негде.
Домой я вернулась к вечеру. Андрей спросил, где была. Я сказала: к Виктору заезжала. Он кивнул и не стал расспрашивать. Хороший человек. Не лезет.
Я думала: рассказать ему. Прямо сейчас. Сесть и рассказать всё.
Но промолчала.
Не потому что боялась его реакции. Просто поняла вдруг: это не его история. Это моя. Моя боль, мой счёт, моё детство — которого, может, и не было в том виде, в каком я его помнила.
***
Прошло полгода.
Виктор не звонит. Я тоже. Один раз, в мае, пришло сообщение: «Ты бессердечная».
Я прочитала. Подержала телефон в руках. Положила.
Не ответила.
Не потому что нечего было сказать. Просто любой ответ — это продолжение разговора, который уже закончен. Я закрыла дверь. Не хлопнув — просто закрыла. Тихо.
Лена спросила как-то: не жалею?
Я подумала честно. Не для неё — для себя.
Нет. Не жалею.
Но и легче не стало. Я думала, что когда уйду — почувствую что-то вроде свободы. Или хотя бы облегчения. Ничего такого не случилось. Просто стало тихо там, где раньше было что-то — пусть тревожное, пусть больное, но что-то.
Дыра, которая открылась в семь лет, когда ушёл родной отец — она никуда не делась. Я просто думала, что Виктор её закрыл. Оказалось: нет. Просто прикрывал. А теперь и этого нет.
Я сижу иногда вечером на кухне, когда все спят. Смотрю в окно. Думаю.
Он кормил меня. Возил. Объяснял физику. Вёл к алтарю.
Это много. Это правда много.
Но это не одно и то же — быть рядом и любить.
Любовь не выставляют счётом. А если выставили — значит, её не было. Было что-то другое. Может, привычка. Может, удобство. Может, и правда расчёт с самого начала.
Я до сих пор не знаю.
И, наверное, уже не узнаю.
***
Скажите честно: она была не права, что ушла? Он растил её пятнадцать лет — разве это ничего не стоит? Или шантаж перечёркивает всё, что было до?
Если история задела — поставьте лайк. Такие истории случаются чаще, чем принято говорить.
