Суд был в пятницу. В десять утра.
Я сидел в зале и читал показания. Листок формата А4, синяя ручка,
аккуратный почерк — Светлана всегда писала аккуратно.
В период совместной жизни Максим нередко проявлял грубость
по отношению к членам семьи, повышал голос, создавал
напряжённую обстановку в доме.
Я перечитал дважды. Буквы не менялись.
Членами семьи она называла себя и дочь.
Я тоже был членом семьи. Десять лет.
Десять лет. Каждые выходные. Дача в Пушкино.
Я возил её с апреля по октябрь. Семь месяцев в году.
Иногда в мороз — когда надо было открыть трубы или закрыть
теплицу до заморозков. Иногда в ливень.
Я не считал рейсов. Потом посчитал — уже после того как
прочитал этот листок. Примерно двести восемьдесят поездок.
Туда и обратно — по Ярославке, по пробкам, по пятницам.
Светлана сидела в первом ряду. Слева от адвоката дочери.
Смотрела прямо перед собой.
Я закрыл глаза на секунду.
Потом вспомнил: в прошлую субботу я тоже вёз её на дачу.
Мы уже три недели как подали заявление на развод.
Она попросила помочь открыть воду. Я приехал.
Тогда я ещё не видел этого листка.
───⊰✫⊱───
Дача в Пушкино появилась в нашей жизни на второй год брака.
Светлана купила её ещё с мужем, до развода. Потом муж ушёл,
дача осталась. Шесть соток, домик в две комнаты, теплица,
яблони, которые уже не плодоносили, но рубить было жалко.
Наташа сказала мне тогда просто: мама одна, надо помогать.
Я согласился. Мне было тридцать три, я только что получил
новую должность, казалось — всё по плечу.
Первое лето я ехал с удовольствием. Свежий воздух,
Светлана кормила окрошкой, мы пили чай на веранде.
Она рассказывала про соседей, про огород, про то как
в семьдесят восьмом они с мужем сами ставили этот домик.
Я слушал. Мне было интересно.
На третий год стало труднее.
Работы прибавилось. По пятницам я выходил из офиса
в восемь вечера. В субботу в семь утра Светлана уже звонила:
Максим, ты не забыл? Мне к девяти надо.
Я не забывал. Ни разу за десять лет.
Наташа к тому времени перестала ездить с нами.
То усталость, то подруга, то голова болит.
Светлана говорила: ничего, мы сами.
Мы и ездили. Сами.
Я грузил в багажник рассаду весной, огурцы осенью,
банки с вареньем на зиму. Менял замок на калитке.
Таскал шланг для полива. Однажды перекладывал
кровлю над верандой — три дня, в июле, в жару.
Светлана принесла мне холодного кваса и сказала:
хороший ты мужик, Максим.
Я тогда улыбнулся.
───⊰✫⊱───
После суда я поехал к Светлане.
Не знаю зачем. Просто сел в машину — и поехал.
Наташа была у подруги. Адвокат сказала мне не делать резких
движений. Я сделал резкое движение.
Светлана открыла дверь сразу — будто ждала.
На ней был домашний халат, тёмно-синий, с карманами.
Я видел этот халат тысячу раз. В нём она выходила открывать
калитку на даче, когда я сигналил снизу.
— Максим, — сказала она. Не удивилась. Отступила в сторону.
Я зашёл. На кухне пахло борщом. Она варила борщ в пятницу —
это было неизменно, сколько я её знал.
Мы сели за стол. Она не предложила чай. Я не попросил.
— Я прочитал показания, — сказал я.
Она молчала. Смотрела на клеёнку — синюю, в белый горошек.
Такую же, как на даче. Наверное, одна партия.
— Светлана. Когда я повышал голос? На кого?
Она подняла глаза. Потом снова опустила.
— Я написала что видела, — сказала она. — *Ну, иногда ты
повышал голос. Бывало же.*
— Когда?
Пауза. Холодильник гудел. За окном проехала машина.
— Ну… не помню конкретно. Но что-то было.
Что-то было.
Я сидел и смотрел на неё. На этот халат, на этот стол,
на руки, которые держали чашку с остывшим чаем.
Мне надо было что-то сказать. Я не нашёлся.
Может, и правда что-то было. Я не святой.
Десять лет — это долго. Бывало что устал, бывало что огрызнулся
в машине, когда в пробке стояли два часа и она спрашивала,
не поедем ли мы в объезд через Королёв.
Может, она это и имела в виду.
Только в показаниях было написано по-другому.
Там было написано: нередко проявлял грубость.
Нередко — это значит часто. Это значит — такой человек.
— Тебя попросили это написать? — спросил я. Тихо.
Она не ответила сразу.
— Наташа объяснила, что нужно для суда. Я написала как было.
— Как было, — повторил я.
Она кивнула. Серьёзно. Она была абсолютно уверена в себе.
Это было хуже всего — что она не врала намеренно.
Она написала то, что нужно было дочери. И не видела
в этом ничего особенного.
Я встал из-за стола.
— Максим, куда ты — борщ горячий—
— Спасибо, — сказал я. — За борщ. И за всё остальное.
Я вышел. Дверь закрыл тихо.
───⊰✫⊱───
Я сидел в машине.
Не заводил. Просто сидел.
Во дворе играл ребёнок — лет пяти, не больше. Гонял мяч
вдоль бордюра. Мяч укатился под лавку. Ребёнок полез за ним.
Достал. Побежал дальше.
Обычная пятница. Обычный двор. Всё как всегда.
Я смотрел на руль. Руки лежали на коленях.
Подумал: сейчас надо позвонить адвокату. Она скажет,
что делать дальше. Скажет, можно ли оспорить показания.
Скажет что-нибудь про процессуальные нормы.
Я не позвонил.
Вспомнил одну поездку. Октябрь, кажется, года четыре назад.
Мы закрывали дачу на зиму. Светлана собирала банки,
я выносил к машине. Холодно было — градуса три, не больше.
Она вышла без куртки, я сказал: Светлана, холодно же.
Она отмахнулась — да ладно, быстро.
Потом она простудилась. Лежала неделю.
Я привозил таблетки. Два раза.
Наташа была в командировке.
Два раза за неделю. С другого конца Москвы.
Это тоже было. Но в показаниях этого не было.
Там было про грубость. Про напряжённую обстановку.
Я не злился. Это было странно — я ждал злости, а её не было.
Было что-то другое. Что-то похожее на то, как выходишь
на улицу после долгой болезни: воздух есть, ноги держат,
а идти некуда.
Десять лет я был хорошим зятем.
Хорошим — по своим меркам.
Оказалось, это ничего не значило.
Оказалось, мерки у всех разные.
Я завёл машину.
Выехал со двора. Повернул на Ярославку.
И только через километр понял куда еду.
На дачу. По привычке.
Субботнее направление — в голове, в руках, в ногах.
Я остановился у обочины.
Постоял минуты три.
Потом развернулся.
───⊰✫⊱───
Квартиру я снял в феврале. Однушка в Мытищах, третий этаж,
вид на парковку.
Суд закончился в марте. Наташа получила больше —
показания сыграли роль, адвокат так и сказала.
Я не стал оспаривать. Не было сил.
Светлана мне не звонила. Я тоже.
В апреле пришло сообщение — незнакомый номер, потом понял,
что это её новый телефон. Написала коротко:
Максим, у нас труба на даче.
Не знаешь кого вызвать?
Я прочитал. Отложил телефон.
Труба на даче.
Посидел немного. За окном была парковка.
Машины въезжали, выезжали. Люди куда-то шли.
Я не ответил.
Не потому что хотел наказать. Просто не знал что написать.
Вызовите слесаря — это правда, но это не то.
Я не ваш зять больше — тоже правда. Тоже не то.
Я закрыл телефон и пошёл на кухню.
Поставил чайник. Достал кружку. Встал у окна.
Десять лет я знал, где буду в субботу утром.
Теперь не знал.
Это была не свобода. Я ожидал что будет свобода.
Оказалось — просто пустота.
Суббота пришла. Я проснулся в восемь. Лежал и смотрел в потолок.
В девять встал. Сварил кофе. Вышел во двор.
Постоял. Вернулся домой.
**Светлана написала правду — так, как она её видела.
Это, наверное, и было самым страшным.**
Не ложь. Просто чужая правда — которая стоила мне
двухсот восьмидесяти поездок и ничего не весила на весах.
И теперь я один.
Совсем.
───⊰✫⊱───
Он поступил правильно — что не ответил? Или надо было ответить?
