Он пришёл домой и сказал: «Я устал.» Сел перед телевизором. Не спросил, как мой день. Я стояла на кухне с тарелкой в руках и думала: он имеет в виду меня.
Мы женаты двадцать два года. У нас дочь, ипотека, погашенная три года назад, и привычка пить кофе из одних и тех же кружек. Со стороны — нормальная семья. Внутри — два человека, которые давно разговаривают сами с собой.
Я научилась переводить его слова. «Устал» — значит, не хочет меня видеть. «Всё нормально» — значит, ему всё равно. «Не сейчас» — значит, никогда. Я была уверена, что понимаю его лучше, чем он сам.
Оказалось, я переводила неправильно. Только поняла это слишком поздно.
Он пришёл в половину девятого. Я слышала, как хлопнула дверь, как упали ключи в миску у входа — всегда мимо, я подбираю с пола уже лет десять. Потом тяжёлые шаги в прихожей, и голос из коридора:
— Устал. Есть что поесть?
Я стояла у плиты. Борщ был готов с шести. Я помешала его ложкой — просто чтобы что-то делать.
— Есть.
Он прошёл мимо кухни в гостиную. Через минуту оттуда донёсся телевизор. Новости, потом реклама, потом снова новости. Я налила борщ в тарелку, поставила на стол, позвала. Он пришёл, поел молча, поблагодарил коротко — «угу» — и ушёл обратно.
Я мыла посуду и думала: он мог бы хотя бы спросить.
Спросить что? Как прошёл день. Как я себя чувствую. Не потому что важно — просто так. Просто потому что я есть.
Мы поженились в две тысячи четвёртом. Катя тогда уже была — два года, носилась по квартире и роняла всё подряд. Свадьба была тихой, без пышности, расписались и поехали к его маме на пироги. Я думала, что это правильно — без лишнего шума, по-взрослому.
Сергей всегда был таким. Немногословным. Надёжным. Приходил домой, чинил что сломалось, платил за квартиру вовремя, не пил лишнего, не гулял. Я говорила себе: что ещё надо? Некоторым женщинам и этого не досталось.
Но где-то на пятый год я начала замечать: он никогда не спрашивает. Как день, как настроение, что я думаю о том фильме, что мы посмотрели в субботу. Он просто был рядом. Физически — рядом. Всё остальное — нет.
Я думала: он устаёт. Работа тяжёлая, проекты, сроки. Надо понять.
Потом думала: он так любит. Молча. Некоторые мужчины не умеют словами.
Потом перестала думать и просто начала переводить.
«Я устал» — ты мне сейчас не нужна. «Не сейчас» — тебя вообще не хочу слышать. «Всё нормально» — отстань, не лезь. За двадцать два года я выучила этот язык. Была уверена, что понимаю его perfectly.
В тот вечер, домыв посуду, я вытерла руки о полотенце и посмотрела в его сторону. Он сидел на диване — в носках, с пультом, лицо расслабленное. Ему было хорошо.
А мне — нет. Уже давно нет. Но он об этом не знал.
Или знал и молчал.
Я так и не поняла, что хуже.
* * *
Я приняла решение в среду. Просто так, без драмы — вышла из автобуса после работы, шла по Ленинскому в сторону дома, и поняла: хватит.
Хватит ждать, что он спросит. Хватит готовить борщ и стоять у плиты с надеждой, что сегодня будет иначе. Хватит переводить его молчание и каждый раз получать одно и то же — ты мне не нужна.
Я решила просто жить рядом. Как соседка. Вежливо, без претензий, без ожиданий.
Я думала, что это освободит меня.
Дома накрыла на стол, поела, убрала. Он пришёл — поел, убрал за собой, ушёл в гостиную. Я пошла в спальню с книгой. Всё как обычно. Только внутри — тишина. Не та тишина, которая болит, а просто — пусто.
На следующей неделе я перестала ждать его с работы. Раньше всегда смотрела на часы после восьми — идёт, не идёт, почему задерживается. Теперь просто ела в одиночестве и шла читать. Он заходил на кухню, разогревал сам, ел. Иногда говорил «спасибо». Я отвечала «пожалуйста».
Через две недели он спросил:
— Ты не заболела?
Я подняла глаза от книги.
— Нет. А что?
— Да нет, ничего.
И всё. Больше не спросил.
Я думала: вот видишь. Ему всё равно. Ты правильно решила.
Но ночами лежала и слушала его дыхание рядом — ровное, спокойное. Он спал хорошо. Я — нет. Потолок был белый и равнодушный, за окном гудели машины на Варшавке, и я думала: двадцать два года. Двадцать два года я рядом с этим человеком. И не знаю, что у него внутри.
Позвонила Лена в пятницу вечером — она всегда чувствовала, когда что-то не так.
— Ну рассказывай.
Я рассказала. Про «я устал», про тарелки, про соседскую тишину. Лена помолчала секунду, потом сказала то, что я ждала:
— Марин, уходи. Пока не поздно. Я тоже терпела — и что? Пять лет одна, зато сплю нормально.
Я сказала, что подумаю. Положила трубку и подумала: она права. Наверное.
Но что-то не давало. Какая-то заноза.
На той же неделе поехала к Кате — та звала на ужин. Маленькая её однушка на Юго-Западе, свечки на столе, запах чего-то с базиликом. Катя налила вина, я снова рассказала — почти слово в слово, как Лене. Катя слушала, не перебивала. Потом спросила — осторожно, как будто знала, что я разозлюсь:
— Мам, а ты ему говорила? Напрямую? Не намёками, а вот так — села и сказала: мне плохо, мне не хватает?
Я открыла рот.
— Ну, я давала понять…
— Давала понять — это не говорила.
Я поставила бокал на стол.
— Катя, двадцать два года. Он должен понимать без слов.
— Почему?
Простой вопрос. Я не нашлась что ответить.
Ехала домой в метро и злилась. На Катю — за её правоту. На Сергея — за то, что вынуждает объяснять очевидное. На себя — непонятно за что, но сильнее всего.
Дома было темно. Сергей уже спал.
Я разделась в темноте, легла, уставилась в потолок.
Двадцать два года.
Ни разу — напрямую.
* * *
Я не спала до трёх ночи.
Лежала и думала про Катин вопрос — почему он должен понимать без слов? Откуда я взяла это правило? Кто его придумал?
Вспомнила маму. Она никогда ничего не просила у отца — просто ходила с поджатыми губами, и все в доме знали: что-то не так. Отец делал вид, что не замечает. Потом она обижалась, что он не догадался. Они так прожили сорок лет — она молчала и ждала, он не спрашивал. Оба были несчастны. Оба считали виноватым другого.
Я думала, что у меня будет иначе.
Утром Сергей встал раньше — в субботу он иногда ездил на дачу к своему другу Виктору, что-то там строили в гараже. Я лежала с открытыми глазами и слышала, как он собирается на кухне — чайник, чашка, ложка о дно.
Потом он заглянул в спальню — наверное, проверить, сплю ли.
— Серёж, — сказала я.
Он остановился.
— Поговорить надо.
Пауза. Долгая. Я видела, как он напрягся в дверном проёме — плечи подтянулись, руки опустились. Он ждал плохого.
— Сейчас? Я к Витьке собрался…
— Я знаю. Ненадолго.
Он вошёл, сел на краешек кровати. Я села напротив. Между нами — полтора метра и двадцать два года.
— Мне плохо, — сказала я. — Давно. Я чувствую себя невидимой. Ты приходишь домой, говоришь «устал», и я каждый раз думаю: я тебе не нужна.
Он смотрел на меня. Молчал. Я привычно начала переводить это молчание — и остановила себя. Подождала.
— Ты думаешь, что я… — он не договорил. Потёр лицо ладонью. — Марин. Я устаю. Это правда. Но я не…
Снова замолчал.
— Скажи, — попросила я. — Просто скажи.
— Я думал, это ты от меня отдалилась. — Голос у него был странный — тихий, как будто он сам удивлялся своим словам. — Года три уже. Ходишь молча, на кухне книжку читаешь. Я думал — надоел.
Я смотрела на него.
— Ты думал, что надоел.
— Ну да.
— И молчал.
— Ты тоже молчала.
Вот тут меня и накрыло. Не злость. Что-то хуже — понимание. Тихое и тяжёлое, как снег на крыше.
Мы оба молчали. Оба ждали. Оба были уверены, что другой не хочет говорить. И оба страдали — каждый в своей версии этого брака. Он — в той, где она охладела. Я — в той, где он никогда не любил.
Обе версии были неправдой.
Обе — правдой.
За окном шумел двор. Соседский ребёнок кричал что-то радостное. Жизнь шла как ни в чём не бывало.
Сергей смотрел в пол. Я смотрела на него — на знакомый профиль, на залысину, которой не было двадцать лет назад, на руки, которые умеют чинить всё, кроме того, что важно.
— Серёж, — сказала я тихо. — Сколько лет мы вот так?
Он поднял глаза.
— Долго.
* * *
Прошло полгода.
Мы не развелись. Не разъехались. Живём в той же квартире, на том же девятом этаже, пьём кофе из тех же кружек.
Только теперь иногда разговариваем.
Иногда — это слово, которое я раньше бы сочла поражением. Теперь оно кажется мне честным. Мы не стали другими людьми после того утра. Сергей всё так же приходит усталый, всё так же молчит у телевизора. Я всё так же стою у плиты и слушаю тишину. Но теперь я знаю: его тишина — это не приговор. Это просто тишина.
Иногда я прошу его прямо: поговори со мной. Он садится. Говорит немного, неловко, как человек, у которого мышца давно не работала. Но говорит.
Иногда он не может. Просто смотрит на меня с виноватым видом, и я отступаю. Принимаю.
Я думала, что этот разговор нас спасёт. Что всё встанет на места, что я наконец почувствую то, чего ждала двадцать два года — что меня видят.
Не встало. Не почувствовала.
Мы слишком долго жили в разных браках. Привыкли. Отросло что-то, что теперь не обрезать — или обрезать больно.
Разговариваю с Катей раз в неделю. Она спрашивает: ну как вы? Я говорю: нормально. Она не верит, но не давит. Умная девочка.
Лена считает, что я совершаю ошибку. Говорит: ты же сама рассказывала, как тебе было плохо. Теперь что — простила и забыла? Я пытаюсь объяснить: дело не в прощении. Дело в том, что он не виноват так, как я думала. И я не жертва так, как думала. Мы просто два человека, которые не умели разговаривать — и потеряли на это двадцать лет.
Лена говорит: ну и что дальше?
Я не знаю.
Правда — не знаю.
Ночью лежу рядом с ним и думаю: может, научимся ещё. Может, нет. Может, то, что мы потеряли, уже не вернуть — слишком много лет переводила неправильно, слишком много обид осело на дне.
Я думала, что брак — это когда тебя понимают без слов. Оказалось, это когда оба не боятся говорить вслух.
Мы поняли это поздно. Может быть, не слишком.
Я не знаю, как это называется — то, что у нас теперь. Не счастье. Не несчастье. Что-то усталое и честное.
Сегодня утром он налил мне кофе — поставил кружку рядом, не сказав ничего. Я посмотрела на него. Он пожал плечами:
— Ты любишь покрепче.
Я знала это двадцать два года.
Просто никогда не говорил вслух.
А вы умеете говорить с мужем напрямую — или тоже годами «переводили» молчание? Напишите в комментариях — интересно, у многих ли так.
