Я сохранила скриншот. Не знаю зачем.
Телефон лежит на тумбочке. Экран погас. Максим спит рядом — дышит ровно, спокойно, как человек, у которого всё хорошо. Как человек, который ничего не сделал.
Может, и правда не сделал. Я не знаю. Уже час пытаюсь понять.
Переписка была с его мамой. Тамарой Ивановной, которая угощает меня пирогами и каждый раз говорит: «Катя, ты молодец». Я ей верила. Ему тоже верила.
Он писал: «Она старается. Я не буду говорить правду — зачем. Может само выйдет».
Само выйдет.
Восемь месяцев я ходила на эту работу. Восемь месяцев возвращалась домой и говорила: не получается. Он обнимал меня и говорил: получится, ты справишься, ты умница, просто нужно время. Я верила. Шла снова. Старалась снова.
Само выйдет.
Сижу на кухне. Третий час ночи. За окном фонарь мигает — раз, раз, раз. Как будто сигналит. Как будто хочет что-то сказать. Я смотрю на него и думаю: а что бы изменилось, если бы он сказал правду?
Не знаю. Вот в чём проблема. Совсем не знаю.
Редакция находилась на седьмом этаже. Лифт в бизнес-центре работал исправно, но я каждый раз шла пешком — по привычке, выработанной ещё в общежитии, где лифта не было вообще.
Меня взяли в феврале. Контент-менеджером в небольшое медиа про путешествия. Я мечтала об этом три года — пока работала в колл-центре и писала в стол. Когда позвонили и сказали «вы приняты», я закрылась в ванной и беззвучно кричала от счастья.
Максим в тот вечер купил торт. Сидели до полуночи, я рассказывала как всё будет, он слушал и улыбался.
На работе не получалось с самого начала. Не сильно, не катастрофически — но не получалось. Тексты я писала медленно. Редактор правил много. Раза три в месяц на планёрке я говорила что-то не то и потом долго краснела в туалете.
Коллеги были хорошими людьми. Просто опытными. Я была рядом — неопытной.
Домой приезжала к восьми. Максим спрашивал: как сегодня? Я говорила честно: трудно, наверное, я не тяну. Он качал головой: нет, тянешь, просто привыкаешь. Это нормально. Все так начинают.
В тот вечер я пришла раньше. Отпустили — редактор ушёл на встречу, и работы до завтра не осталось.
Максим ещё не вернулся. Я разогрела суп, поела одна, помыла тарелку. Поставила чайник. Телефон его лежал на зарядке — на кухонном столе, как всегда.
Он пришёл в половину восьмого. Поцеловал меня в висок, спросил как прошло.
— Нормально, — сказала я. — Отпустили раньше. Редактор доволен последним текстом.
— Вот видишь, — сказал он. — Я же говорил.
Это было хорошее «я же говорил». Тёплое. Без торжества.
Мы поужинали. Он рассказывал про встречу с клиентом, я слушала. Потом он пошёл в душ, а телефон остался на столе.
Я не хотела смотреть. Правда, не хотела.
Просто пришло уведомление — я случайно скосила взгляд. Имя: Мама. И первые слова сообщения — прямо в шторке: «она не тянет, но ты всё равно поддерживай».
Я взяла телефон. Руки взяли сами — я потом ещё раз прокрутила эту секунду и не поняла, в какой момент решилась.
Переписка была длинная. Недели три. Его мама спрашивала как я, как работа. Он отвечал подробно — не так, как мне.
«Редактор её гоняет. Она расстраивается, но не показывает».
«Мам, она не тянет. Но я не скажу — зачем расстраивать».
«Может само выйдет. Или уволят, и она сама поймёт».
Или уволят.
Я поставила телефон на место. Точно так же, как взяла — аккуратно, экраном вниз.
Вышел Максим. Полотенце на плече, волосы мокрые. Спросил: что смотришь?
— Ничего, — сказала я. — Просто сижу.
Он кивнул. Пошёл в комнату. Лёг. Через двадцать минут уже спал.
А я сидела и смотрела на телефон. Долго. Не понимала что чувствую — злость или что-то другое, похожее на неё, но тише.
Фонарь за окном мигал.
Я сидела на кухне с его телефоном в руках — уже разблокированным, уже открытым на той переписке. Перечитывала. Не потому что не поняла с первого раза. А потому что не верила.
Пахло его шампунем. Он только что был рядом, тёплый, свежий, настоящий. Полотенце ещё висело на крючке у двери.
Восемь месяцев.
Восемь месяцев я приходила домой и говорила: наверное, я не тяну. Восемь месяцев он отвечал: нет, нет, тянешь. И я уходила спать немного успокоенная. Думала — он видит меня лучше чем я сама.
Оказывается, видел точно так же. Просто молчал.
Где-то на улице проехала машина. Потом тишина. Только холодильник гудит — привычно, по-домашнему.
Я вдруг вспомнила, как в феврале, когда меня взяли, он поднял меня на руки прямо в коридоре. Я смеялась и говорила: поставь, уроню телефон. Он не поставил. Кружил и смеялся вместе со мной.
Он радовался. Я видела — по-настоящему радовался.
И вот это не могло быть ложью. Не могло.
Значит, что — он любил меня и при этом не верил в меня? Это можно одновременно?
Я не знала. До этой ночи думала — нельзя. Если любишь, значит веришь. Если не веришь — притворяешься.
Теперь не знала ничего.
Телефон погас в руках. Экран стал чёрным, и я увидела в нём своё отражение. Размытое, бледное. Непохожее на себя.
— Ты не спишь?
Максим стоял в дверях кухни. В майке, босиком. Смотрел на меня.
Я подняла глаза. Посмотрела на него — долго, как будто видела первый раз.
— Сплю плохо, — сказала я.
Он помолчал секунду.
— Хочешь чаю?
— Нет.
Он кивнул. Не ушёл. Стоял и смотрел на меня с таким лицом — заботливым, внимательным, чуть виноватым. С таким лицом, с которым, наверное, и писал маме: не скажу, зачем расстраивать.
Он любил меня.
Именно поэтому врал.
Утром я встала раньше него.
Включила чайник, стояла у окна. Фонарь уже не мигал — рассвело, и он просто стоял, бесполезный, холодный. Обычный фонарь.
Максим вышел в семь. Увидел меня, улыбнулся — осторожно, как улыбаются человеку, у которого что-то не так, но ты не знаешь что.
— Всё хорошо? — спросил он.
— Да, — сказала я.
Он налил себе кофе. Сел напротив. Смотрел на меня — с той же заботой, что вчера ночью, что восемь месяцев подряд.
Я подумала: он не знает, что я читала. И я не скажу ему. Не сегодня.
Может, никогда.
Потому что я до сих пор не знаю, что это было. Предательство — или любовь, которая не умеет говорить правду. Трусость — или забота. Я крутила это так и так, и не находила ответа.
Знаю одно: что-то изменилось. Не громко. Не с хлопком двери и не со слезами. Просто тихо — как фонарь, который перестал мигать.
Он допил кофе. Встал, поцеловал меня в макушку.
— Удачи сегодня, — сказал он. — У тебя всё получится.
Я закрыла глаза.
Он всё ещё верил в это. Или всё ещё притворялся. Я теперь не могла отличить одно от другого.
———
Он врал из любви — или просто боялся неудобного разговора? Как вы думаете: партнёр должен говорить горькую правду или поддерживать, даже если не верит?
