Цветы появлялись каждую пятницу.
Я возвращалась с работы — и они уже стояли у двери. Завёрнутые в крафт, перевязанные шпагатом. Хризантемы, астры, иногда альстромерия. Андрей всегда выбирал что-то скромное, без пафоса. Говорил: пышные букеты — это для ресторанов. А дома должно быть живое.
Я ставила цветы в вазу на подоконник. Смотрела как они раскрываются к вечеру воскресенья.
Двадцать лет. Каждую пятницу. Я думала — это и есть любовь. Не слова, не объяснения. Вот так: пришёл с работы раньше, зашёл на рынок, принёс.
Подруги завидовали. Люда однажды сказала: твой — редкость. Мужики в нашем возрасте уже давно всё забыли. А твой помнит.
Я кивала. Мне было приятно. Не потому что хотелось хвастаться — просто правда верила, что у нас хорошо. Что двадцать лет — это не привычка, а выбор. Что цветы каждую пятницу — это он выбирает меня. Снова и снова.
В ту пятницу я поехала на Черёмушкинский рынок за мясом.
Андрей не знал. Я сама не планировала — просто вышла пораньше, решила взять на шашлыки к даче. Стояла у мясного ряда, выбирала шейку. И краем глаза увидела его у цветочного.
Он стоял спиной. Но я узнала сразу — куртка, затылок, манера держать руки в карманах.
Продавщица — пожилая женщина в синем фартуке — уже тянулась к ведру с хризантемами. Говорила что-то привычно, без паузы, как говорят постоянным покупателям. Я не слышала слов. Только видела: она достала один букет. Потом второй. Завернула оба. Андрей расплатился не глядя.
Два букета.
Я стояла между рядами с говядиной в руках. Не двигалась.
* * *
Рынок в пятницу — шумный. Тётки с тележками, запах рыбы из соседнего ряда, кто-то громко торгуется за картошку.
Андрей не оглядывался. Взял пакет, сунул оба букета под мышку. Пошёл к выходу.
Я положила говядину обратно. Пошла за ним.
Не думала зачем. Ноги сами. Держалась на расстоянии, за спинами. Он шёл быстро — как человек, у которого есть план. Привычный маршрут. Никуда не сворачивал, не смотрел по сторонам.
Вышли на улицу. До нашего двора — семь минут пешком. Я знала дорогу с закрытыми глазами. Шла и считала шаги. Зачем-то считала.
Андрей свернул во двор. Наш двор. Прошёл мимо нашего подъезда.
Я остановилась у детской площадки. Смотрела.
Он вошёл в соседний подъезд — третий от угла. Дверь закрылась за ним.
* * *
Я простояла у качелей минут десять.
Потом села на скамейку. Та самая скамейка — мы с Андреем сидели на ней в девяносто восьмом, когда только переехали. Доска тогда была новая, жёлтая. Сейчас серая, облупленная. Я провела пальцем по трещине в краске.
Он вышел через двадцать минут. Без букетов.
Шёл к нашему подъезду. Я встала.
— Марин? — он увидел меня и остановился. — Ты чего тут?
— Гуляю.
— Ты же на работе должна быть до шести.
— Отпустили раньше.
Он смотрел на меня секунду. Потом кивнул, как будто всё сошлось.
— Ну пойдём тогда. Я как раз цветы принёс.
Я не ответила. Пошла рядом.
В лифте он достал телефон. Листал что-то. Я смотрела на его руки. Те же руки, которые двадцать лет назад держали мои в роддоме, пока я рожала Пашку. Те же руки, которые только что отдали букет в чужую дверь.
Дома он поставил хризантемы на стол.
— Вот, — сказал довольно. — Пятница же.
Я смотрела на цветы. Такие же, как всегда. Крафт, шпагат. Только теперь я знала: этот букет — второй. Запасной. Остаток после главного.
— Андрей.
— М?
Он уже открывал холодильник.
— Ты сегодня был на Черёмушкинском?
Пауза. Короткая. Он не обернулся сразу.
— Ну да, заехал за цветами. А что?
— Я тоже там была.
Теперь он обернулся. Посмотрел. Что-то в его лице — не страх, нет. Расчёт. Быстрый, привычный расчёт — что я видела, что не видела.
— И что? — сказал спокойно.
— Ничего, — сказала я. — Просто спросила.
Я взяла его букет со стола. Понюхала. Хризантемы пахли сыростью и рынком.
Андрей закрыл холодильник. Сел. Взял пульт.
— Ужин скоро?
Я думала — он скажет что-то. Объяснит. Или испугается. Или хоть что-нибудь.
Он включил телевизор.
Я поставила цветы в вазу. Механически — как двадцать лет подряд. Руки сами знали куда. Налила воду. Обрезала стебли.
Стояла у раковины и думала: сколько раз я ставила его цветы в эту вазу. И сколько раз в тот же день такие же цветы стояли в другой вазе. В третьем подъезде.
* * *
В субботу утром он уехал на дачу один. Сказал — проверит трубы.
Я дождалась пока его машина выедет со двора. Надела куртку. Вышла.
Третий подъезд. Второй этаж — я видела, в какое окно он смотрел, когда шёл обратно. Жёлтые шторы. Горшок с геранью на подоконнике.
Позвонила в домофон.
— Кто? — женский голос.
— Из управляющей компании, — сказала я. — По поводу трубы в вашем стояке.
Дверь открылась.
Я поднялась на второй этаж. Позвонила.
Она открыла не сразу. Стояла в дверях — лет сорока пяти, халат, волосы убраны. Не красавица. Обычная. Усталое лицо, как у всех нас.
Мои хризантемы стояли у неё за спиной на комоде.
Я смотрела на них. Тот же крафт — только уже развёрнутый, цветы в высокой банке. Не в вазе — в обычной стеклянной банке из-под огурцов. Я зачем-то отметила это. Банка из-под огурцов. Крышка лежала рядом.
В квартире пахло жареной картошкой и чем-то ещё — знакомым. Одеколон Андрея.
— Вы из управляющей? — она смотрела вопросительно.
— Нет, — сказала я.
Пауза.
Она всё поняла сразу. Я видела — по тому, как изменилось её лицо. Не испуг. Усталость.
— Заходите, — сказала она тихо.
Я не зашла. Стояла в дверях и смотрела на свои цветы в её банке.
— Сколько? — спросила я.
— Что — сколько?
— Сколько лет.
Она помолчала.
— Три года.
Три года.
Каждую пятницу — два букета.
Я развернулась и пошла вниз по лестнице. Она не окликнула. Правильно сделала.
* * *
Андрей вернулся с дачи к вечеру.
Я сидела на кухне. Его букет всё ещё стоял на подоконнике. Я смотрела на него всё утро и не убирала. Просто смотрела.
— Ты не звонила, — сказал он с порога. — Я беспокоился.
— Я знаю.
Он прошёл на кухню. Увидел моё лицо. Сел напротив.
— Марин.
— Три года, — сказала я.
Он не спросил откуда я знаю. Значит, ждал. Значит, всё это время ждал — когда я узнаю.
— Это не то, что ты думаешь.
— Андрей, — сказала я. — Не надо.
Я встала. Взяла его букет с подоконника. Вынесла в коридор. Поставила у двери.
Он смотрел молча.
Я думала — буду кричать. Или плакать. Или скажу что-то такое, что останется навсегда. Но я просто вернулась на кухню и поставила чайник. Руки не дрожали. Внутри было тихо — странно, незнакомо тихо. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель.
— Уходи, — сказала я.
— Марина, давай поговорим.
— Уходи сегодня. Остальное потом.
Он ещё посидел минут пять. Потом встал, взял куртку. В коридоре поднял букет. Постоял с ним. Положил обратно.
Дверь закрылась.
Я налила чай. Села к окну. За стеклом темнело — пятничный вечер, фонари, кто-то во дворе выгуливал собаку. Обычный вечер.
Цветы я выбросила на следующий день. Оба раза — впервые за двадцать лет — никаких цветов в пятницу не было. И стало чуть легче дышать.
А вы бы пошли к ней? Или предпочли бы не знать?
