Сижу на лавочке в сквере. Середина июня, жарко, пахнет липой. Мимо идут люди — с собаками, с детьми, с пакетами из магазина. А я сижу и плачу. Не всхлипываю, не рыдаю — просто слёзы текут, и я их не вытираю, потому что нет сил даже на это.
Двадцать лет я была замужем за Андреем. Двадцать лет — это не срок, это целая жизнь. Мы поженились, когда мне было двадцать семь, и я думала, что знаю, что такое семья. Думала, что знаю его.
А потом он сказал мне три слова. Не «я тебя люблю». Другие три слова. И я вышла из квартиры, дошла до этой лавочки и села. Просто села — и больше не смогла встать.
Мне было сорок семь лет. И какой-то незнакомый мужчина принёс мне цветы.
Андрей пришёл домой в пятницу вечером. Я как раз накрывала на стол — картошка, котлеты, салат. Всё как обычно. Кирилл должен был позвонить из Питера, он там заканчивал магистратуру, и я хотела поговорить с ним при муже, вместе. Как семья.
Андрей разулся в прихожей, повесил куртку и прошёл на кухню. Не поздоровался — это давно уже стало нормой. Просто сел за стол и взял телефон.
— Ужин готов, — сказала я.
Он не ответил. Смотрел в экран.
— Андрей.
— Слышу.
Я поставила тарелку перед ним. Села напротив. За окном шумел двор — дети кричали, где-то работал перфоратор. Соседи снова делали ремонт, уже третий месяц. Я думала, что сейчас он отложит телефон и мы поедим вместе. Я думала, что сегодня что-то изменится.
Он так и не отложил.
— Нам надо поговорить, — сказал он наконец. Не убирая взгляд с экрана.
— Хорошо. Говори.
— Я ухожу.
Котлета была горячей. Я только что сняла её со сковороды. Пар ещё шёл. Я смотрела на эту котлету и не понимала, что он только что сказал.
— Куда?
— Насовсем.
Вот тут тарелка выпала из рук. Не громко — просто съехала на стол, котлета упала на клетчатую скатерть, которую я купила в «Икее» лет восемь назад. Я помню, как мы тогда ехали туда на машине, смеялись над шведскими названиями. Андрей изображал, как читает ценники. Мы были смешными. Мы были живыми.
— Есть другая женщина? — спросила я.
Он помолчал.
— Да.
Ногти впились в ладони. Я сжала руки под столом, чтобы не было видно. Двадцать лет. Картошка. Котлеты. Клетчатая скатерть.
— Давно?
— Марина…
— Давно?
— Год. Примерно.
Год. Значит, весь прошлый год, пока я варила борщи и ездила на дачу к его родителям, пока поздравляла его маму с днём рождения и покупала ей шаль на зиму — весь этот год он был с кем-то. Я думала, что мы просто переживаем трудный период. Что он устал. Что надо подождать.
Оказывается, я ждала не того.
* * *
Андрей ушёл в ту же ночь. Сказал, что вещи заберёт потом. Я не просила его остаться — голос сел, и я просто стояла у окна, смотрела, как он выходит из подъезда, садится в машину. Машина уехала. Двор опустел.
На следующее утро я позвонила Ирине. Мы дружим с института, она живёт через два квартала.
— Приезжай, — сказала я.
— Что случилось?
— Приезжай.
Ирина приехала через двадцать минут с пирожками и с выражением лица человека, который уже всё знает. Может, и знала — она всегда видела больше, чем я.
Мы сидели на кухне. Пирожки стыли. Я рассказывала — ровно, без слёз, потому что я их уже все выплакала ночью в ванной, чтобы не реветь в комнате. Я думала, что если плакать тихо, то это как-то менее настоящее. Менее страшное.
— Надо поговорить с ним, — сказала Ирина. — Может, он опомнится. Год — это не…
— Нет, — перебила я.
— Марин, двадцать лет…
— Нет.
Она замолчала. Я взяла пирожок и откусила. Не почувствовала вкуса.
А потом я сделала то, о чём потом долго жалела. Я написала Андрею. Длинное сообщение. Что я всё понимаю, что мы можем попробовать снова, что я готова к разговору, к терапии, к чему угодно. Что двадцать лет — это не просто так. Что Кирилл…
Он ответил через три часа. Одна фраза: «Я принял решение».
Я сидела и перечитывала эту фразу. Я принял решение. Не «нам нужно поговорить», не «дай мне время», не «я не знаю». Он принял решение. За нас обоих. За двадцать лет. За клетчатую скатерть и шведские названия.
Я встала, взяла сумку и вышла из квартиры. Просто чтобы куда-то идти. Ноги сами принесли меня в сквер у библиотеки. Я думала, что посижу пять минут и вернусь. Но потом началось то, что я не могла остановить.
Слёзы.
Просто слёзы — тихие, упрямые. Я их не вытирала. Сидела на лавочке, смотрела на голубей, и плакала. Мимо шли люди. Никто не остановился. В этом городе люди умеют не замечать чужую боль.
* * *
Он появился откуда-то сбоку. Я его не сразу заметила — просто услышала шорох и подняла голову. Мужчина лет сорока пяти, в светлой рубашке, немного запыхавшийся. В руках — букет. Простые полевые цветы, ромашки с чем-то синим, завёрнутые в крафтовую бумагу.
— Это вам, — сказал он и протянул букет.
Я не поняла.
— Простите?
— Вам, — повторил он. — Я шёл мимо, увидел вас. Подождите минуту — сбегал в цветочный. Вот.
Он немного смущался. Стоял и держал букет, как будто и сам не был уверен, правильно ли поступает.
Я взяла цветы. Ромашки были тёплыми — он нёс их в ладонях.
— Зачем? — спросила я.
— Не знаю, — честно ответил он. — Просто захотелось. Вы не против?
Я покачала головой. Ком в горле не давал говорить. Этот незнакомый человек купил мне цветы. Пока я сидела и думала, что двадцать лет — это много, что я отдала всё что могла, что не осталось ничего моего — он просто пошёл и купил ромашки.
Он присел рядом на лавочку — не вплотную, на другой край. Помолчал.
— Всё будет нормально, — сказал он. Не уверенно, не бодро. Просто так, как говорят, когда не знают что сказать, но молчать тоже невозможно.
— Не знаю, — ответила я.
— Я тоже не знаю. Но, может, и будет.
Он посидел ещё минуты три и ушёл. Обернулся один раз — я поймала его взгляд. Он чуть кивнул. Я кивнула в ответ.
Я осталась с букетом. С ромашками.
И вот тут что-то сдвинулось. Не потому что незнакомец сказал что-то умное. Не потому что цветы магически починили то, что было сломано. А потому что чужой человек, которому совершенно незачем было останавливаться, всё-таки остановился. Пошёл. Купил. Принёс.
Двадцать лет рядом — и ни одного такого жеста. Ни одного раза, когда бы Андрей просто увидел меня. Не жену, не хозяйку, не мать Кирилла — просто меня.
Я думала, что это нормально. Что так у всех.
Может, и у всех. Только это не значит, что правильно.
* * *
Прошло полгода.
Мы с Андреем развелись в октябре. Квартиру оставили мне — он не спорил, видимо, совесть всё-таки кольнула. Кирилл приехал на новогодние, обнял меня в прихожей и долго не отпускал. Он знал. Дети всегда знают — просто молчат.
Я поменяла клетчатую скатерть. Купила однотонную, бежевую. Перевесила шторы. Переставила мебель в спальне — теперь кровать стоит у другой стены, и утром в окно видно небо, а не серую стену соседнего дома.
Ирина говорит, что я изменилась. Наверное.
Иногда ночью, когда не спится, я думаю о том дне в сквере. О ромашках. Я поставила их в высокий стакан — вазы подходящей не нашлось — и они простояли почти неделю. Потом засохли, и я их выбросила. Но тот день помню хорошо.
Я не знаю, кто был тот мужчина. Не знаю, почему остановился. Может, у него тоже была какая-то своя история, своя боль — и он просто сделал то, что когда-то хотел бы, чтобы кто-то сделал для него.
Я думала, что любовь — это когда долго вместе. Что двадцать лет рядом — это и есть главное доказательство.
Оказалось, нет.
Любовь — это когда видят. Когда замечают. Когда идут и покупают ромашки, просто потому что захотелось. Не на годовщину, не на восьмое марта. Просто так.
Андрей за двадцать лет ни разу не купил мне цветы просто так.
А незнакомец — купил.
Правильно ли я всё сделала? Не знаю. Может, надо было бороться, требовать, не молчать все эти годы. Может, ошибки были и с моей стороны. Наверное, были.
Только теперь уже поздно разбираться.
Сижу на той же кухне. За окном декабрь, темнеет рано. Кирилл уедет завтра. Я налью ещё чаю и посижу немного в тишине.
Я научилась сидеть в тишине. Это, оказывается, не страшно.
Просто я очень долго думала, что тишина — это плохо. Что надо заполнять, терпеть, держаться.
Иногда тишина — это просто тишина.
И в ней наконец слышно себя.
А вы как думаете: чужой человек может увидеть нас лучше, чем тот, кто рядом двадцать лет? Или это просто случайность?
Если история отозвалась — поставьте лайк и подпишитесь. Пишу о том, что знакомо каждой из нас.
