Она сказала это подруге. По телефону. Не зная, что я уже стою в прихожей.
Я держала в руках пакет с продуктами. Там была курица, картошка, укроп с грядки соседки Зины. Я везла это через весь город на двух автобусах, час сорок в дороге. Внуки любят мои котлеты. Дима с детства просит именно их — с хлебной корочкой, на сковороде, не в духовке.
Алина говорила громко, смеялась.
Я стояла и слушала.
Двадцать восемь лет я готовила для своей семьи. Сначала для мужа и Димы, потом, когда Коля умер — только для сына. Борщ, котлеты, пироги с капустой на Новый год. Это было моё. Единственное, в чём я не сомневалась.
Когда Дима привёл Алину, я обрадовалась. Молодая, красивая, образованная. Думала — вот, будем вместе хозяйничать. Я научу её тесту на пельмени, она расскажет мне про свои салаты с рукколой. Думала, так бывает.
Но с самого начала что-то было не так.
На первый Новый год она попросила не привозить оливье. «Мы теперь делаем другой салат, Людмила Васильевна, с киноа». Я не знала что такое киноа. Промолчала, привезла торт. Торт она тоже не ела — сахар.
Потом был день рождения Димы. Я испекла его любимый медовик. Алина поставила его на дальний край стола. Гости почти не взяли — она успела объяснить, что Дима «теперь следит за питанием».
Я везла медовик обратно в сумке. В метро старалась не смотреть на него.
Год назад она сказала прямо.
Мы стояли на кухне, я как раз доставала кастрюлю.
— Людмила Васильевна, — сказала она. — Давайте договоримся. Когда вы приезжаете — вы с детьми. Готовлю я. У нас своя система питания.
Я опустила кастрюлю. Спросила: Дима знает?
— Дима согласен, — ответила она.
Я не проверяла. Наверное, зря.
В то воскресенье я собиралась с утра.
Достала курицу из морозилки ещё в субботу — чтобы оттаяла. Хлеб замочила с вечера. Укроп Зина дала свежий, с грядки. Я всё это сложила в пакет и поехала на первом автобусе — в девять, чтобы успеть к обеду.
Алина сама позвонила в пятницу. Попросила приехать — посидеть с детьми, пока они с Димой съездят по делам. Дети — это Серёжа, пять лет, и Варя, три года. Серёжа зовёт меня бабуля. Варя пока говорит «баба» и тянет за рукав.
Я не думала о котлетах как о споре. Я просто хотела покормить внуков.
Взяла пакет, проверила кошелёк, застегнула куртку. На улице был октябрь, холодный, с ветром. Автобус опоздал на двенадцать минут. Я стояла на остановке и думала о том, что надо не забыть — Серёжа не любит лук, надо мелко-мелко.
Домофон ответил не сразу. Потом щёлкнул замок.
Я поднялась на пятый этаж. Дверь была не заперта — только прикрыта. Я позвонила. Тишина. Потом услышала голос.
Алина говорила в комнате. Громко, смеясь.
Я вошла в прихожую. Поставила пакет. Начала расстёгивать куртку.
И услышала.
* * *
— …она там своими щами весь дом провоняет.
Я замерла.
Пальцы не расстёгивали пуговицу. Просто держали её.
— Нет, ты не понимаешь, — продолжала Алина. — Она приезжает и сразу на кухню. Я говорю — не надо, она делает вид что не слышит. Достаёт свои кастрюли, начинает греметь…
Смех. Короткий, лёгкий.
Я смотрела на пакет у своих ног. Курица. Картошка. Укроп.
— Самое смешное знаешь что? Дима потом неделю просит «как мама». Как мама, как мама. Мне уже надоело конкурировать с покойницей какой-то.
Вот это слово я услышала отчётливо.
Покойница.
Я стояла живая, в прихожей, с пакетом продуктов, которые везла час сорок. И была покойницей.
— Я ей сказала в прошлый раз — приедешь, сиди с детьми. Готовить буду я. Она, конечно, лицо сделала. Ну и пусть. Это мой дом.
Смех снова. Подруга что-то ответила — я не разобрала.
— Да нет, она нормальная в целом. Просто не понимает границ. Свекрови все такие — думают, что сын навсегда их.
Я подумала про Колю. Он умер восемь лет назад. Инфаркт, прямо на работе, в пятьдесят четыре. Я тогда осталась одна, и Дима был всем что у меня есть. Я старалась не быть лишней. Старалась не звонить каждый день. Старалась не приезжать без звонка.
Старалась не мешать.
— Ладно, они скоро придут, — сказала Алина. — Ну да, жду свекровь. Посидит с детьми хоть.
Пауза.
— Котлеты? — засмеялась она. — Наверное привезёт. Она всегда привозит что-нибудь. Выброшу потом, скажу что дети не стали.
Выброшу.
Скажу что дети не стали.
Я смотрела на пакет ещё секунду.
Потом начала застёгивать куртку обратно.
Руки не дрожали. Это было странно — что не дрожали. Внутри всё замерло, стало тихим и холодным. Как будто кто-то выключил звук.
Я подняла пакет. Постояла. Поставила его обратно на пол — у двери.
Пусть остаётся. Курица хорошая, дети поедят.
Я только куртку взяла. И сумку.
* * *
Дверь я открыла тихо.
В коридоре пахло её духами — что-то резкое, магазинное. И ещё кофе. Она пила кофе в комнате и смеялась, и не слышала, как я ухожу.
Лестница была пустая.
Я считала ступеньки. Пятый этаж, четыре пролёта. Раньше я не считала. Просто поднималась и всё. Сегодня считала — один, два, три. Наверное, чтобы ни о чём другом не думать.
На третьем этаже хлопнула чья-то дверь. Я вздрогнула.
Остановилась. Прислонилась к стене.
Подумала: может, вернуться? Войти, сделать вид что ничего не слышала. Поздороваться, пройти на кухню, поставить котлеты жариться. Привычно. Безопасно.
Я простояла так, наверное, минуту.
Потом пошла вниз.
На первом этаже за мной затопали маленькие ноги.
— Бабуля!
Серёжа. В одних носках, пижамная рубашка, волосы после сна. Он, видимо, спал в детской, проснулся от чего-то и вышел.
— Бабуля, ты уходишь?
Я присела перед ним. Смотрела в его лицо — круглое, серьёзное, с ямочкой на подбородке как у Димы.
— Да, Серёженька.
— А котлеты?
Вот тут что-то сдвинулось внутри.
— Котлеты я оставила. В пакете, у двери.
— А ты не останешься?
Я покачала головой. Он смотрел на меня — без капризов, просто смотрел. Пять лет, а глаза такие, что не соврёшь.
— Иди, замёрзнешь, — сказала я. — В носках по холодному полу.
Он обнял меня за шею. Крепко, как умеют только дети — всем телом, без оглядки.
Я закрыла глаза.
— Иди, — повторила я тихо. — Иди к маме.
Он пошёл. Обернулся с лестницы.
— Бабуля, приедешь ещё?
Я улыбнулась. Не знаю как, но улыбнулась.
— Приеду.
* * *
Домой я ехала тем же маршрутом.
Два автобуса, час сорок. За окном октябрь, мокрый асфальт, люди с зонтами. Я сидела у окна и смотрела не на улицу — в своё отражение в стекле.
Думала: сколько раз я промолчала? Про киноа. Про медовик. Про «систему питания». Считала, что вежливость — это и есть любовь. Считала, что если не ссориться — значит, мир.
Оказалось — не значит.
Дома я поставила чайник. Достала из шкафа свою кастрюлю — ту, старую, с закопчённым дном. В ней ещё Коля просил суп. Налила воды, поставила на огонь. Не потому что была голодна. Просто чтобы руки были заняты.
Телефон зазвонил в семь вечера.
Дима.
Я смотрела на экран. Имя светилось, телефон вибрировал в руке.
Я не взяла.
Первый раз за тридцать лет я не взяла трубку когда звонил сын.
Он позвонил ещё раз. Потом написал: «Мам, ты доехала?»
Я написала: «Да». И убрала телефон.
Суп закипел. Я убавила огонь, накрыла крышкой. Села за стол.
За окном совсем стемнело. В соседнем доме зажигались окна — одно, второе, третье. Чужие кухни, чужие вечера.
Я подумала про Серёжу. Про то, как он обнял меня за шею. Про ямочку на подбородке.
Я приеду ещё. Я пообещала.
Но котлеты буду привозить в контейнере. Уже готовые. Пусть разогреют сами — или выбросят. Это их право.
А готовить я буду здесь. У себя. На своей кухне, в своей кастрюле.
Покойницы не готовят.
Я ещё готовлю.
Как вы считаете — Людмила правильно сделала, что ушла молча? Или стоило войти и поговорить напрямую?
