Фотография была яркой. Алина в бордовом платье, волосы убраны наверх, бокал в руке. Смеётся. Рядом незнакомые люди — тоже смеются. Чья-то свадьба. Подпись: «Лучший вечер».
Я сидела в аптеке в обеденный перерыв, телефон в руках, бутерброд забыт на столе. За окном шёл снег. Мелкий, злой.
Алина уехала в сентябре. Сказала — временно, к маме, тяжело одной. Я кивнула. Я понимала. Артём ушёл в июле, и мне тоже было тяжело. Мне тоже было одной.
Только я никуда не уехала.
Мы виделись редко — она жила на другом конце города. Но первые два месяца звонила. Иногда даже заходила. Мы пили чай, почти не разговаривали, но это было важно — просто сидеть вдвоём и ждать вместе.
Потом звонки стали реже. Потом совсем пропали.
Я не звонила сама. Думала — у неё горе своё, не буду лезть. Думала — объявится, когда захочет. Я думала много чего.
Фотография была датирована пятницей. Три дня назад.
Я закрыла телефон. Доела бутерброд. Вышла в зал — там стояла женщина с рецептом, смотрела на меня устало. Я улыбнулась ей. Профессионально. Пробила лекарство, дала сдачу, пожелала здоровья.
Потом зашла в подсобку и долго смотрела в стену.
Артём писал редко. Последнее сообщение было семь недель назад: «Мам, связь плохая, не волнуйся». Я не волновалась. Я умерла немного и снова ожила, и снова умерла, и привыкла к этому — как привыкают к хронической боли.
Ждать — это тоже работа. Только платить за неё некому.
* * *
Артём сказал мне в мае.
Пришёл вечером, сел за стол, долго мял в руках телефон. Я варила суп — просто так, не потому что хотела есть, а потому что надо было что-то делать руками. Он смотрел в стол.
— Мам. Я подписал контракт.
Я помешала суп. Раз. Ещё раз.
— Когда?
— В апреле.
Значит, месяц молчал. Значит, знал — и носил в себе. Я обернулась, посмотрела на него. Он не поднял глаза.
— Алина знает?
— Да.
За окном гудел двор — дети кричали, кто-то сигналил. Обычный вечер. Я сняла кастрюлю с огня. Поставила на подставку. Медленно. Как будто если делать всё медленно, то ничего не случится.
— Когда уходишь?
— В июле.
Я кивнула. Налила суп в тарелку. Поставила перед ним. Он не притронулся.
Мы просидели так, наверное, час. Почти не говорили. Иногда он начинал что-то объяснять — про контракт, про деньги, про то, что всё будет нормально. Я слушала. Кивала. Руки держала под столом, чтобы он не видел.
Он ушёл в половине одиннадцатого. В дверях обернулся:
— Ты не сердишься?
— Нет, — сказала я.
Закрыла за ним дверь. Прислонилась спиной. Постояла.
Потом вернулась на кухню и вылила суп.
* * *
Алина зашла в конце августа — неожиданно, без звонка.
Я открыла дверь и удивилась: она стояла с пакетом, в лёгкой куртке, волосы растрёпаны. Похудела. Под глазами синева.
— Проходи, — сказала я.
Она прошла на кухню, поставила пакет на стол. Внутри были яблоки и какое-то печенье в жестяной коробке.
— Просто так, — сказала она и пожала плечами.
Я поставила чайник. Она села, положила руки на стол и уставилась в них. Я наблюдала за ней краем глаза — доставала чашки, резала яблоки, передвигала вещи без особой нужды.
— Письмо было? — спросила она.
— Неделю назад. Короткое.
— У меня тоже. — Она помолчала. — Он написал «всё нормально». Я не знаю что это значит.
— Это значит жив, — сказала я.
Алина подняла на меня глаза. Что-то в них дрогнуло.
— Я не умею так, — тихо сказала она. — Просто ждать и не знать. Я каждую ночь просыпаюсь. Телефон беру — вдруг пропустила. Потом не могу заснуть до утра. На работе уже заметили.
— Я тоже просыпаюсь.
— Но вы… — Она запнулась. — Вы другая. Вы умеете держаться.
Я разлила чай. Села напротив. Посмотрела на неё — молодая, двадцать четыре года, ещё не умеет прятать лицо.
— Я не умею держаться, — сказала я. — Я просто давно этим занимаюсь.
Она кивнула. Взяла чашку. Мы помолчали.
— Наталья Сергеевна, — сказала она вдруг. — А вы не боитесь? Ну… что он не вернётся?
Чайник щёлкнул. За стеной у соседей работал телевизор — приглушённо, неразборчиво.
— Боюсь, — сказала я. — Каждый день.
Она смотрела на меня так, будто ждала другого ответа. Может, хотела, чтобы я сказала — нет, всё будет хорошо, не думай. Но я не умею врать просто так.
— Значит, нормально бояться? — спросила она.
— Значит, нормально.
Она просидела ещё часа полтора. Мы почти не говорили — ели яблоки, слушали тишину. Когда уходила, в дверях остановилась.
— Можно я ещё приду?
— Приходи, — сказала я. — Буду рада.
Она пришла ещё два раза. Потом перестала звонить.
Я думала — что-то случилось. Писала ей — она отвечала коротко: «всё хорошо, просто устала». Потом и на сообщения перестала отвечать сразу. Потом — совсем.
В сентябре она позвонила сама. Голос был ровным, почти чужим.
— Наталья Сергеевна, я уезжаю к маме. В Самару. Мне здесь тяжело.
— Понимаю, — сказала я.
— Вы не сердитесь?
— Нет.
Это была правда. Тогда — правда.
* * *
Письмо пришло в четверг, вечером.
Я возвращалась со смены — восемь часов на ногах, голова тупая, в сумке кефир и хлеб. Поднималась на пятый этаж, на третьем пролёте остановилась передохнуть. Достала телефон — просто по привычке, проверить.
И увидела.
Сообщение от Артёма. Пришло в два часа дня — я была на смене, не заметила.
«Мам, у меня всё нормально. Как ты?»
Я стояла на лестнице. Где-то внизу хлопнула дверь. Пахло чужой едой — кто-то жарил рыбу. С улицы доносился детский крик, смех, потом всё стихло.
Я смотрела в экран и не могла двигаться.
Пять слов. Восемь слов. Он жив. Он написал. Он спросил как я.
На ступеньке была сломана плитка — я вдруг это заметила, хотя хожу здесь каждый день. Отколотый угол, серый бетон под ним. Надо бы сообщить в управляющую компанию. Надо бы.
Я прислонилась к стене. Холодная — октябрь, батареи ещё не дали. В подъезде пахло сыростью и кем-то чужим.
«Как ты?»
Когда он был маленьким — лет в девять, наверное — он упал с велосипеда. Разбил колено. Я бежала к нему через весь двор, а он уже сидел и не плакал — только смотрел на кровь с таким серьёзным видом. «Мам, не ори». Я тогда засмеялась прямо в слёзы.
«Как ты?»
Ноги всё-таки понесли наверх. Я открыла квартиру, поставила кефир в холодильник. Сняла пальто. Надела тапки. Всё медленно, механически.
Потом села за стол и начала писать.
Про кота Василия — он опять опрокинул горшок с фикусом, земля была везде, я ругалась полчаса. Про аптеку — привезли новую партию витаминов, и всё не то, и люди жалуются. Про соседку Тамару Ивановну — та напекла пирогов и принесла полный поднос, потому что «одной много, а вы похудели, Наташа». Про снег — первый, мокрый, лёг и растаял за ночь.
Писала долго. Наверное, час.
Про Алину — ни слова.
Он спросит когда-нибудь. Или узнает сам. Но не сейчас. Не пока он там.
Пусть думает — дома всё хорошо. Пусть думает — его ждут двое. Пусть это даст ему хоть что-нибудь.
Я перечитала. Стёрла последний абзац — там было что-то лишнее, какая-то нечаянная жалость к себе. Убрала.
Отправила.
* * *
Он ответил через четыре дня.
«Мам, ты молодец. Передай Василию привет. Скоро напишу больше».
Я прочитала утром, перед сменой. Стояла в коридоре в пальто, уже готовая выходить. Прочитала, убрала телефон. Вышла.
В аптеке был обычный день. Женщина с давлением. Мужчина с рецептом на что-то сердечное. Молодая мама с температурящим ребёнком — я подобрала ей что надо, объяснила дозировку, она благодарила так, будто я сделала что-то особенное. Я просто делала свою работу.
В обеденный перерыв я снова открыла его сообщение.
«Ты молодец».
Я не молодец. Я просто мать. Я просто жду. Каждый день встаю, иду на работу, возвращаюсь, кормлю кота, ложусь спать. Просыпаюсь в три ночи, проверяю телефон. Засыпаю снова. Встаю.
Это не подвиг. Это просто жизнь, пока его нет.
Алина, наверное, тоже ждёт по-своему. Может, уже не ждёт. Я не знаю. Это их дело — его и её. Не моё.
Моё дело — чтобы когда он напишет «как ты», я ответила: хорошо.
Даже если неправда.
Особенно если неправда.
Вечером пришла Тамара Ивановна — снова с едой, на этот раз с картошкой в мундире и солёными огурцами. Мы сидели на кухне, ели, говорили ни о чём. Она не спрашивала про Артёма — умная женщина, понимает когда не надо.
Я налила ей чай. Она рассказывала про своего внука — смешное что-то, я почти не слушала, но кивала и улыбалась.
За окном был вечер. Тихий, тёмный, обычный.
Я думала — вот так и живут. Вот так и ждут. Не героически, не красиво. Просто день за днём.
И варят суп.
И отвечают: хорошо.
Он спросил как я. Я написала — хорошо.
Солгала впервые в жизни. И не пожалела.
А вы бы рассказали сыну правду — или тоже промолчали бы?
