Мише исполнилось пять лет. Я узнала об этом от Тамары.
Она зашла за солью, увидела мой торт на столе — я как раз украшала, мастика ещё не застыла — и осеклась. Посмотрела на меня как-то странно.
— Галь, ты что, не знала?
Я не знала.
День рождения был в субботу. Собрали всех родственников Юли, коллег Андрея, каких-то детей с площадки. Тамара видела из окна, как они уходили нарядные — Миша в синей рубашке, с шариком.
Я стояла и смотрела на торт. Белый, с мишками. Три дня пекла.
— Может, перепутали? — сказала Тамара.
Я покачала головой. Не перепутали.
Андрей живёт в двух кварталах. Я хожу мимо их дома каждое утро в магазин. Год хожу и смотрю на окна четвёртого этажа. Иногда там горит свет в детской.
Я думала, что это скоро кончится.
Я думала, что Юля успокоится.
Я ошибалась.
Всё началось в феврале прошлого года. С пустяка, который пустяком не оказался.
Андрей позвонил в воскресенье вечером, передал трубку Мише. Миша что-то рассказывал про мультик, путался, говорил громко. Я слушала и улыбалась. А потом он перебил сам себя и начал ныть — хотел к телефону, который был у Андрея.
— Мишенька, не капризничай, — сказала я. Просто так сказала. Как говорила ему всегда, когда он ещё приходил ко мне по выходным.
Трубку взял Андрей. Попрощался коротко. Я не придала значения.
Через три дня он позвонил сам, без Миши.
— Мам, Юля расстроилась.
— Из-за чего?
— Ну… ты Мише замечание сделала.
Я помолчала.
— Андрюш, я сказала «не капризничай». Это замечание?
— Мам, ну ты же понимаешь. Он её сын. Она решает, как его воспитывать.
Я понимала. Вернее, я думала, что понимаю. Думала — ну поворчит Юля, пройдёт. Молодая мать, нервы, усталость. Я и сама когда-то срывалась из-за ерунды.
Но Юля не позвонила. И Андрей перестал звать в гости.
Сначала — на две недели. Потом — на месяц.
Я ждала. Пекла Мишины любимые сырники — замораживала, чтобы привезти при случае. Купила ему книжку про динозавров, он в прошлом ноябре не мог от них оторваться. Собрала пакет, позвонила Андрею.
— Мам, сейчас не очень удобно.
— Я просто передам и уйду.
Пауза.
— Ладно. Оставь у подъезда, я спущусь.
Я оставила пакет на лавочке у подъезда. Простояла рядом минут пятнадцать. Андрей вышел, взял, сказал «спасибо, мам», чмокнул в щёку и сразу ушёл обратно. Я смотрела, как закрывается дверь.
Было начало марта. Холодно, ветер нёс мусор через двор.
Я думала: ничего. Она сама успокоится. Главное — не давить.
Дома включила телевизор, чтобы не было тишины, и долго сидела на кухне, глядя в окно на детскую площадку. Там было пусто.
Мы с Мишей каждое воскресенье ходили на эту площадку. Он любил красную горку. Всегда съезжал стоя, хотя я просила не надо, упадёшь. Не упал ни разу.
Прошло три месяца. Потом ещё три.
Я звонила Андрею каждую неделю. Он отвечал — коротко, устало. «Всё нормально, мам». «Работа, мам». «Миша здоров, не беспокойся». На вопрос, когда можно увидеть внука, уходил в сторону: «Посмотрим», «Скоро», «Юля немного на взводе».
Подарки я продолжала собирать. Оставляла у подъезда. Андрей спускался, брал.
Тамара как-то спросила:
— Ты хоть видишь его?
— Нет.
— И сколько это уже?
— Полгода.
Она покачала головой и ничего не сказала. Что тут скажешь.
В октябре я решилась. Набрала Юлю сама.
Не знаю, чего ждала. Может, она возьмёт трубку и мы наконец поговорим нормально. Может, я объясню, что не хотела ничего плохого. Что «не капризничай» — это не выпад, не критика воспитания, это просто слова бабушки, которая любит внука.
Юля взяла трубку. Послушала секунд десять. Сказала:
— Мне не о чем с вами разговаривать.
И отключилась.
Я сидела с телефоном в руках. Долго сидела.
Андрей позвонил через час. Голос был деревянный.
— Мам, не надо было этого делать.
— Чего не надо? Позвонить невестке?
— Она расстроилась.
Я сжала телефон так, что заныли пальцы.
— Андрюша. Я её мать. Я имею право—
— Мам. — Пауза. — Просто не звони ей. Договорились?
Я договорилась. Я думала: раз нельзя напрямую — пойду через сына. Он же понимает. Он же видит, что происходит. Просто не хочет конфликта.
Но после того звонка Андрей стал отвечать реже. Иногда — только сообщением. «Всё хорошо, мам, не беспокойся.»
А я беспокоилась.
Я думала о Мише каждый день. Как он изменился за этот год. Вырос, наверное. Говорить стал лучше — в четыре он ещё путал «р» и «л». Может, уже не путает. Может, уже рисует что-то осмысленное, а не просто каракули, которые он гордо называл «дракон».
Я не знала.
Книжку про динозавров он, наверное, давно прочитал. Или потерял. Или она до сих пор лежит в пакете — нераспакованная.
Я не знала этого тоже.
Ноябрь прошёл тихо. Декабрь — тоже. На Новый год Андрей прислал голосовое: «Мам, с праздником, всё хорошо». Голос был бодрый. Почти настоящий.
Я записала в ответ: «С праздником, сынок. Целуй Мишеньку.»
Он прочитал. Не ответил.
В январе Тамара рассказала про торт.
Про день рождения, про синюю рубашку, про шарик.
Я простояла над своим тортом, наверное, минут пять. Потом накрыла его полотенцем, надела пальто и вышла.
Шла через двор, мимо красной горки. Был лёгкий морозец, под ногами скрипел снег. На площадке бегал чужой мальчик в жёлтой куртке, что-то кричал маме. Я не смотрела на него.
Дошла до их улицы. Остановилась у дома — не у подъезда, чуть в стороне, там стоят машины вдоль бордюра. Сама не знала, зачем пришла. Позвонить не решалась. Просто стояла.
И тут из подъезда вышли они.
Юля, Андрей и Миша.
Миша бежал впереди, о чём-то говорил громко — я не слышала что, далеко. Андрей нёс пакет. Юля застёгивала на ходу куртку.
Они сели в машину. Андрей — за руль, Юля — рядом. Миша — сзади, к окну.
Я стояла у чужой машины и смотрела.
Миша повернул голову. Посмотрел в окно. Прямо в мою сторону.
Я не знаю, увидел ли он меня. Наверное, да. Расстояние было метров двадцать, не больше.
Он отвернулся.
Машина тронулась.
Я стояла ещё долго. Пока хвост машины не исчез за поворотом.
За год он вырос. Стал серьёзнее. Куртка синяя, новая. Та ли самая рубашка, что на дне рождения, — не знаю.
Я думала: может, не узнал. Год — это много для пятилетнего. Они быстро забывают.
Но что-то внутри говорило: узнал. Просто его научили отворачиваться.
Домой я не пошла сразу. Зашла в магазин на углу, постояла у холодильника с молоком. Взяла пакет, хотя молоко дома было. Заплатила. Вышла.
Потом всё-таки позвонила Андрею.
— Ты сейчас свободен?
— Мам, мы едем в «Икею», что-то случилось?
— Случилось. Приедь вечером. Один.
Молчание.
— Хорошо.
Он пришёл в восемь. Без куртки — поленился надеть в лифте, добежал от машины так. Сел на кухне, взял кружку, которую я поставила. Руки держал на столе.
Я смотрела на него.
Тридцать четыре года. Седина на висках — уже есть, рано началась, это от меня. Устал. Видно, что устал.
Я думала: вот скажу сейчас что-то не то, и он уйдёт. Снова скажет «не надо было» и закроется.
Но я уже устала молчать сильнее, чем боялась.
— Андрюш, — начала я. — Мише исполнилось пять лет. Я узнала от соседки.
Он не поднял взгляд от кружки.
— Мам…
— Нет. Подожди. — Голос у меня не дрожал. Я сама удивилась. — Я год ни слова не говорила. Я оставляла пакеты у подъезда, как бездомная. Я не звонила Юле после того раза — ты просил. Я ждала. Год ждала.
— Я знаю.
— Ты знаешь. — Я сложила руки на столе. — А скажи мне: за что? За «не капризничай»? За это — год без внука?
Он молчал.
— Миша видел меня сегодня. У вашего дома. Отвернулся.
Андрей поднял глаза.
— Ты следила?
Что-то внутри меня сдвинулось.
— Следила? — Я услышала свой голос как со стороны — тихий, почти спокойный. — Я шла мимо. Я живу в двух кварталах, Андрей. Или мне теперь обходить ваш дом стороной?
— Мам, я не это имел в виду.
— А что ты имел в виду? — Руки я убрала со стола, положила на колени, чтобы он не видел, что они всё-таки сжались. — Ты вообще понимаешь, что происходит? Она запретила мне видеть внука. Год. Ни праздников, ни выходных, ни одного звонка от него. Ты это видишь?
— Я вижу. — Он поставил кружку. — Но я не могу воевать с женой, мам. У нас семья. Ребёнок. Понимаешь?
— Понимаю. — Я кивнула. — Ты выбрал покой в доме. Я понимаю.
— Это не так просто—
— Андрюша. — Я посмотрела ему в глаза. — Я не прошу тебя воевать. Я прошу тебя поговорить с ней. Объяснить, что бабушка — это не враг. Что Миша вырастет и спросит: почему я не видел её семь лет? Десять? Что ты ему скажешь?
Он долго молчал. Смотрел в стол.
— Мам, Юля… она не изменит решение. Я пробовал.
— Пробовал?
— Пробовал.
Я встала. Подошла к окну. Внизу горели фонари, двор был пустой. На красной горке сидела кошка.
Я думала всё это время, что он просто не пытается. Что стоит ему по-настоящему поговорить с Юлей — и она услышит. Ведь он её муж. Ведь речь идёт о его матери. Разве это не весомо?
Оказалось — нет.
Я думала, что сын меня не бросит. Что кровь — это что-то значит.
Оказалось — значит, но не всегда достаточно.
— Хорошо, — сказала я тихо. — Иди домой, Андрюша. Поздно уже.
Он встал. Потоптался у стола.
— Мам, ну ты не так это…
— Иди. — Я не обернулась от окна. — Всё хорошо.
Он ушёл. Дверь закрылась — не зло, просто закрылась.
Я стояла у окна.
Год я несла пакеты к чужому подъезду. Год благодарила за короткое «Миша здоров». Год ждала, что Юля остынет, что Андрей поговорит, что само рассосётся.
Ничего не рассосалось.
Торт с мишками стоял на столе под полотенцем. Я про него забыла.
Подошла, сняла полотенце. Белый крем, мишки из мастики. Один съехал набок, пока стоял.
Мише исполнилось пять лет.
Я не знаю, какой у него сейчас любимый мультик. Не знаю, говорит ли уже букву «р». Не знаю, помнит ли он красную горку.
Не знаю, помнит ли он меня.
Я убрала торт в холодильник. Выключила свет на кухне.
За окном была темнота, фонари и пустой двор.
Два квартала.
Могла бы дойти за пять минут.
Скажите честно: кто виноват в этой истории — невестка, которая поставила границы, или бабушка, которая год молчала вместо того, чтобы поговорить открыто? Или сын, который не смог защитить ни одну из них?
Если эта история отозвалась — поставьте лайк. Такие истории должны быть услышаны.
