Адвокат задал вопрос тихо. Без нажима.
— Андрей Викторович, назовите три любимые книги вашей жены.
Я сидел за столом. Слева — мой адвокат. Справа — окно. За окном
шёл снег. Мелкий, февральский. Такой, который не ложится —
просто кружит и тает.
Я смотрел на этот снег и не мог вспомнить ни одной книги.
Двадцать пять лет. Я помнил, как Наталья любит гречку с молоком.
Помнил, что у неё мёрзнут руки даже летом. Помнил, какой стороной
она кладёт подушку. Но книги — нет. Я не мог назвать ни одной.
Зал суда был небольшим. Тихим. Лампы дневного света гудели.
Адвокат Натальи ждал. Она сама сидела напротив — за другим столом,
немного наискосок. Я почти не смотрел на неё. Но в ту секунду
поднял глаза.
Наталья отвела взгляд первой.
Это был не триумф. Не злорадство. Просто — отвела. Тихо.
Как человек, которому стало неловко за другого.
Вот тогда меня и накрыло по-настоящему.
Не развод. Не раздел квартиры. Не то, что двадцать пять лет —
а теперь вот это, зал, адвокаты, снег за окном.
А то, что она знала: я не отвечу.
───⊰✫⊱───
После заседания я сидел в машине.
Не заводил. Просто сидел — руки на руле, мотор молчит.
Снег лип к лобовому стеклу и таял. Стекло запотело изнутри.
Я думал: три книги. Всего три.
Мы жили в трёхкомнатной квартире на Профсоюзной. Четырнадцатый
этаж. У Натальи была своя полка — две, даже. Я помнил, что книги
там были. Помнил корешки — разноцветные, плотно стоят. Иногда
одна лежала на тумбочке у кровати, раскрытая. Я проходил мимо.
Иногда спрашивал: интересная? Она говорила: да. Я кивал и уходил.
Двадцать пять лет. Сколько раз я прошёл мимо той тумбочки.
Мы поженились в две тысячи первом. Ей было двадцать четыре, мне
двадцать семь. Сын родился через два года — Костя, сейчас ему
двадцать три, живёт в Питере. Дочь — через пять, Машке теперь
восемнадцать, в этом году поступила. Я строил семью. Вкалывал.
Командировки, отчёты, планёрки по субботам. Я думал — это и есть
любовь. Обеспечивать. Быть надёжным.
Оказывается, нет.
Или не только это.
Я вытащил телефон. Хотел позвонить Косте — и не стал. Что я ему
скажу? Что не знаю трёх книг, которые читала его мать? Он знает.
Наверное. Он рос рядом с ней, пока я пропадал на работе.
Мотор я так и не завёл. Сидел ещё минут двадцать. За стеклом
кружил снег.
───⊰✫⊱───
Домой я не поехал. Поехал к матери — она жила в Чертаново, в
хрущёвке на первом этаже. Мать открыла не сразу, удивилась:
Андрюша, что случилось?
— Ничего, — сказал я. — Просто так.
Она не поверила, но не спросила. Поставила чайник. Я сел на
кухне — за тот же стол, за которым сидел в детстве. Клеёнка
в мелкий цветочек, уголок надорван, заклеен скотчем.
— Чай или кофе?
— Чай.
Мать поставила кружку передо мной. Села напротив. Смотрела
и молчала. У неё всегда так: ждёт, пока сам скажу.
Я не сказал про книги сразу. Сначала говорил про суд вообще —
что всё идёт по плану, адвокат говорит что квартиру, скорее всего,
придётся продать, поделить. Двадцать лет в ипотеке, выплатили
четыре года назад. Мать слушала и кивала.
Потом я всё-таки сказал.
— Адвокат её спросил меня про книги. Три её любимые книги.
Мать подняла на меня глаза.
— И?
— Я не смог.
Она долго молчала. Отпила чай. Посмотрела в окно — там был
маленький двор, детская горка, скамейка. Февраль. Никого.
— Андрюша, — сказала мать наконец. — *А ты её когда последний
раз спрашивал — не про ужин, не про Костю, не про квитанции.
Просто спрашивал: как ты?*
Я не ответил.
Потому что помнил когда. Помнил точно. Это было на даче, лет
восемь назад. Мы сидели на веранде вечером, Костя уже спал.
Я спросил: как ты вообще? Она удивилась — именно этому слову
«вообще». Засмеялась. Сказала: нормально. Я тогда подумал:
хорошо. И больше не спрашивал.
Восемь лет. Я думал, что «нормально» — это и есть ответ.
— Наташа умная, — сказала мать тихо. — *Она терпеливая была.
Долго.*
Это не было упрёком. Она не осуждала меня. Но именно потому
стало хуже.
Упрёк можно отбить. Можно разозлиться в ответ, сказать:
да ты не знаешь ничего. А когда человек просто констатирует —
и смотрит при этом в окно, туда, где пусто — крыть нечем.
**За окном стояла горка. Жёлтая пластиковая. Мы с Костей
когда-то катались с такой же — в другом дворе, в другой жизни.**
Я взял кружку. Чай уже остыл. Выпил всё равно.
— Ты думал, что раз ты рядом — значит всё хорошо? —
спросила мать.
Я не ответил. Это и был ответ.
───⊰✫⊱───
Ночью я не спал.
Я снимал комнату у знакомого — временно, как говорил себе,
хотя уже три месяца. Комната была небольшая, стол, кровать,
шкаф. На шкафу стояла коробка — я перевёз её с квартиры
когда уходил. Давно не открывал.
В три ночи встал и открыл.
Семейные фотографии. Я думал, что убрал туда всякое — квитанции,
старые договоры. Оказалось — альбом. Тот самый, тёмно-синий,
который мы купили ещё до свадьбы. Наталья его вела первые лет
пять — потом перестала. Потом всё ушло в телефон.
Я сел на пол прямо у шкафа. Открыл.
**Первая страница — Питер, девяносто девятый. Мы тогда ещё
не были женаты. Она стоит у Невы, смеётся. Шарф намотан
криво — я помогал наматывать, потому что ветер.**
Холодно было. Она тогда сказала: я читала, что в Питере
всегда ветер. Я ответил: да ну. Она засмеялась: ты вообще
книги читаешь?
Я тогда соврал. Сказал: иногда. На самом деле почти нет.
Она это знала, но не стала уточнять.
Я смотрел на фотографию. Шарф. Нева. Она смеётся.
Я перелистнул. Свадьба. Две тысячи первый. Наталья в белом,
волосы убраны, серёжки — маленькие, жемчужные. Мать дала.
Я помнил это. Но что было в её глазах в тот момент — не помнил.
Не смотрел достаточно долго, чтобы запомнить.
Потом — Костя, маленький. Потом дача. Потом Машка.
Где-то на середине альбома — закладка. Бумажный обрывок,
явно от книги. Я вытащил его.
На обороте — её почерк. Несколько слов. Выписала, видимо.
«Любить — это не значит смотреть друг на друга.
Это значит смотреть в одном направлении.»
Я сидел на полу и держал этот клочок.
**Антуан де Сент-Экзюпери. «Маленький принц».
Вот одна книга. Нашёл. Через двадцать пять лет.**
Горло сжалось. Я не плакал — просто стало тесно внутри.
Не от жалости к себе. От того, что она носила это с собой.
Выписала. Хранила в альбоме. А я ходил мимо и не спрашивал.
Снаружи было тихо. Где-то далеко проехала машина.
Батарея в комнате тихонько стучала — раз, два, три.
Я подумал: может, я вообще не умел любить так, как она
понимала это слово. Не потому что плохой. Просто — иначе.
Думал, что быть надёжным — достаточно. Что быть рядом —
это уже всё.
Оказалось: нет. Быть рядом и видеть — разные вещи.
Я закрыл альбом. Положил обратно в коробку. Клочок бумаги
оставил у себя.
Лёг. Долго смотрел в потолок.
— Назовите три её любимые книги.
Одну я теперь знал.
───⊰✫⊱───
Утром я написал Косте.
Не про суд. Не про квартиру. Просто спросил: какие книги
читала мама, когда вы жили вместе?
Он ответил не сразу — часа через три. Наверное, удивился.
Пап, а зачем?
Она любила Улицкую. И ещё Распутина — «Прощание с Матёрой».
Я точно помню, она перечитывала его несколько раз.
Третья не знаю, много было.
Я читал это сообщение и думал: мой сын знает. Он жил рядом —
и видел. Я тоже жил рядом. Но смотрел в другую сторону.
Суд закончился через месяц. Квартиру продали. Поделили.
Костя приехал из Питера помочь Наталье с переездом — она
брала меньше, чем могла. Я не понял тогда почему. Потом
понял: она хотела просто уйти. Без хвоста.
Мы не говорили с ней после суда. Один раз столкнулись —
она забирала последние вещи. Я открыл дверь. Она сказала:
здравствуй. Я сказал: здравствуй. Она прошла в комнату,
взяла коробку. Уходя, обернулась на секунду.
Не сказала ничего. Просто посмотрела.
Я тоже молчал. Хотел сказать: я нашёл цитату в альбоме.
Экзюпери. Ты выписала когда-то. Не сказал. Время для этого
прошло — и прошло давно, не в ту минуту. Намного раньше.
Сейчас я живу в съёмной однушке на Нагорной.
Маленькая, но своя. Купил полку. Поставил три книги —
те, что назвал Костя. Пока не читал. Просто стоят.
Иногда смотрю на них и думаю: двадцать пять лет.
Я был рядом. Это правда.
Только смотрел — не туда.
Прощай, Наташа. Прости.
───⊰✫⊱───
А вы — знаете три любимые книги своего человека?
