Я встала в шесть утра, хотя Миша дал мне поспать до пяти. Уже хорошо.
Пока он снова задремал, я пошла на кухню. Нужно было достать из холодильника заливное, нарезать овощи, проверить, не осел ли торт. Андрей спал. Я ходила по квартире тихо, на цыпочках, и думала: сегодня наш день. Мишин день. Я так долго его ждала.
Беременность была тяжёлой. Последние два месяца я почти не вставала. Андрей помогал, как мог, но работа, командировки — в общем, я привыкла справляться сама. Людмила приезжала дважды. Первый раз привезла борщ и сразу начала переставлять кастрюли. Второй — посоветовала не брать эпидуралку. Я молчала. Думала, что она просто беспокоится.
К восьми утра на плите стоял подогретый бульон, салаты были накрыты плёнкой, торт — цел. Я разбудила Андрея.
— Нам выезжать в десять, — сказала я.
— Угу, — ответил он и перевернулся на другой бок.
Я не стала повторять.
Церковь была небольшая, тихая, на соседней улице. Батюшка говорил неторопливо, почти шёпотом. Пахло воском и чем-то старым, деревянным. Миша лежал у меня на руках и смотрел в потолок — серьёзно, как будто всё понимал.
Света стояла рядом. Крёстная. Она вообще почти не говорила в тот момент — только держала меня за локоть, когда батюшка опустил Мишу в купель. Я думала, что не заплачу. Заплакала.
Не от страха, не от усталости. Просто — вот он. Живой. Мой.
Андрей снимал на телефон. Людмила стояла чуть в стороне в своём парадном жакете — бордовом, с брошью. Я заметила, что она тоже вытирает глаза. Подумала: вот видишь. Всё хорошо. Мы все вместе.
Я верила тогда, что общий внук нас сблизит.
***
Дома гости собрались к часу. Двенадцать человек — наши родители, Света с мужем, Виктор, пара коллег Андрея. Я накрывала на стол ещё час, хотя почти всё было готово с утра. Просто хотела, чтобы было красиво.
Белая скатерть. Фотографии Миши на стене — я распечатала заранее, в фотоателье, в рамках. От роддома до вчерашнего дня.
Первый тост сказал Андрей. Короткий, немного смущённый — он не любит говорить вслух. Потом мой папа. Потом свёкор — он давно живёт отдельно, приехал из другого города, был тихий и добрый весь день. Все смотрели на Мишу. Все улыбались.
Я сидела и думала: вот оно. Ради этого всё.
Миша спал в кроватке в соседней комнате. За стеной гудели голоса, звенели бокалы. Я встала, чтобы принести холодное — и в этот момент услышала, как Людмила поднимается со стула.
Звон ложки о стекло.
— Дорогие мои, — сказала она громко, — у нас сегодня двойной праздник!
Я замерла у холодильника.
— Витенька сделал предложение своей Кате! Они помолвлены!
Гости ахнули. Захлопали. Виктор покраснел и уставился в тарелку. Невеста — молодая девушка, которую я видела второй раз в жизни, — прижала руки к щекам.
Я стояла и держалась за дверцу холодильника.
Никто не смотрел на фотографии Миши.
***
Гости шумели ещё минут двадцать. Виктора фотографировали, невесту расспрашивали, где познакомились, когда свадьба. Людмила сидела во главе стола и светилась.
Я принесла холодное. Поставила на стол. Никто не заметил.
Потом убрала пустые тарелки. Принесла горячее. Долила вино. Всё как обычно — я двигалась по своей кухне, как невидимка, и улыбалась каждый раз, когда кто-то на меня смотрел.
Миша проснулся в два. Я услышала его по радионяне — тихое, нарастающее. Встала из-за стола, сказала «сейчас вернусь» и пошла в детскую.
Никто не обернулся.
***
В детской было тихо. Пахло присыпкой и молоком. Миша лежал в кроватке и смотрел на меня — требовательно, серьёзно, как умеют только совсем маленькие дети. Я взяла его на руки, села в кресло у окна.
За стеной смеялись. Кто-то крикнул: «Горько!» — это за помолвку.
Я сидела и кормила сына.
Слёзы потекли сами — я даже не поняла сразу, что плачу. Просто в какой-то момент увидела, что Мишина голова мокрая. Это были мои слёзы.
Я не издала ни звука.
Дверь тихо открылась. Света.
Она посмотрела на меня секунду, потом зашла, прикрыла за собой дверь и села на край кровати.
— Ты как?
— Нормально, — сказала я.
Она помолчала.
— Наташ. Ты понимаешь, что она это специально?
— Света, не надо.
— Она выбрала крестины твоего сына, чтобы объявить про Витьку. Не до. Не после. Именно сейчас.
— Она просто не подумала.
Света посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который сам себе врёт и знает об этом.
— Семь лет ты так говоришь, — сказала она тихо. — «Она не подумала. Она не со зла. Она просто такой человек».
Я промолчала. Прижала Мишу чуть крепче.
— Иди к гостям, — сказала я. — Я сейчас приду.
***
Света ушла. Я посидела ещё минут десять.
Думала: можно выйти и сказать. Встать, как она, с бокалом — и сказать спокойно, без скандала: Людмила, сегодня день Миши. Только Миши. Витину помолвку отпразднуем отдельно, с удовольствием. Можно было так.
Но я представила лица гостей. Андрея. Его взгляд — растерянный, просящий: ну зачем ты так, ну не надо.
Я не стала.
Вытерла лицо. Поправила волосы. Вышла с Мишей на руках — улыбающаяся, спокойная.
— Вот и наш именинник! — сказала я громко.
Несколько человек обернулись. Заулыбались. Людмила тоже посмотрела — и протянула руки:
— Дай, дай мне его.
Я отдала.
Она держала Мишу и что-то говорила гостям — про то, какой он крупный, вылитый Андрей в детстве. Все смотрели на неё.
Я думала: ну и пусть. Главное — не скандал. Главное — чтобы день не испортился. Вечером поговорю с Андреем, объясню. Он поймёт.
Когда гости уходили, Людмила обняла меня в коридоре.
— Спасибо, Наташенька. Всё было чудесно.
Я обняла её в ответ.
Я была уверена, что это примирение.
Последний гость ушёл в восемь вечера.
Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула. Миша снова спал. В квартире было тихо — только запах еды, табак от кого-то из гостей, сладкое от торта. На столе стояли недопитые бокалы, смятые салфетки, тарелки с объедками.
Андрей уже сидел на диване с телефоном.
Я начала убирать. Молча носила тарелки на кухню, складывала в раковину, заворачивала остатки еды. Андрей не встал. Я не попросила.
Минут через двадцать зашла в гостиную.
— Нам надо поговорить.
Он поднял глаза от телефона.
— О чём?
— О том, что случилось сегодня.
Андрей положил телефон на колено.
— Наташ, всё прошло хорошо.
— Людмила объявила о помолвке Виктора на крестинах нашего сына.
— Ну и что? Она обрадовалась, захотела поделиться.
Я почувствовала, как у меня сводит челюсть.
— Андрей. Это был день Миши. Не Витин. Не её. Мишин.
— Мама не хотела ничего плохого.
— Я знаю, что не хотела. Но она это сделала. И никто за столом даже не вспомнил, зачем мы собрались.
Он вздохнул — тем самым вздохом, который я знала наизусть. Вздох означал: ты опять преувеличиваешь.
— Ты устала, — сказал он. — Ляг спать. Завтра всё будет нормально.
***
Я не легла.
Стояла посреди кухни и смотрела на раковину с посудой. Руки мыли тарелки, а я думала — не про сегодня. Про семь лет. Про борщ, который Людмила привезла и сразу начала переставлять кастрюли. Про советы не брать эпидуралку. Про то, как на нашей первой годовщине она позвонила в разгар ужина и Андрей говорил с ней сорок минут. Про то, как я каждый раз говорила себе: она не со зла. Просто такой человек.
Я думала: сколько раз я это себе говорила?
Андрей вошёл на кухню, налил воды.
— Ты всё ещё злишься?
— Я не злюсь. Я хочу, чтобы ты это понял.
— Что понял?
— Что мне важно. Что иногда мне тоже больно.
Он помолчал.
— Мама любит Мишу. Она рада. Просто у неё такой характер — она всегда в центре. Ты же знаешь.
— Знаю. Семь лет знаю.
— Ну вот. Значит, понимаешь.
Я посмотрела на него.
— Нет, Андрей. Не понимаю. Понять — это одно. А согласиться — другое.
Он открыл рот — и в этот момент на столе завибрировал его телефон. Экран загорелся: Мама.
Он взял трубку.
— Да, мам. Да, всё хорошо. Нет, не сердится.
Я отвернулась к раковине.
Он говорил двадцать минут. Я домыла посуду, вытерла стол, сложила скатерть. Потом пошла проверить Мишу.
Когда вернулась, Андрей стоял в дверях кухни.
— Мама расстроена, — сказал он. — Говорит, хотела сделать приятное. А ты устроила из этого проблему.
— Я устроила?
— Наташ, ну хватит. Она не со зла.
Я села на стул.
Не кричала. Не плакала. Просто села — и почувствовала, как что-то внутри стало очень тихим. Не спокойным. Именно тихим. Как бывает, когда понимаешь что-то, что понимать не хотела.
Я была уверена, что он на моей стороне.
Просто никогда не проверяла.
— Ладно, — сказала я. — Иди спать.
Он ушёл с облегчением.
Я осталась сидеть на кухне одна.
Прошло два года.
Андрей живёт у матери. Уже полгода. Официально — «временно». Мы не развелись, не поговорили, не поставили точку. Он просто однажды собрал сумку и сказал, что ему нужно побыть отдельно. Я не удерживала.
Миша бегает по квартире в своих войлочных тапках — шлёп-шлёп по паркету. Тащит мне утром игрушечную машинку, сопит, требует кашу. Два года. Уже говорит. Уже смеётся так, что соседи, наверное, слышат.
Я сижу за кухонным столом с кофе. За окном серое утро, конец февраля. На холодильнике — его рисунки. Каракули, которые он называет «папа», «мама», «кот». Кота у нас нет, но Миша рисует его каждый раз.
Андрей забирает его по выходным. Привозит обратно сытого и довольного. Мы почти не разговариваем — только про Мишу, только по делу. Иногда я ловлю его взгляд и думаю: он не понимает, что случилось. Или понимает, но не скажет.
Людмила на тех крестинах получила то, чего хотела. Стала центром. Все запомнили её новость. Виктор с Катей поженились в прошлом году — я узнала от Андрея, мельком, между делом. Меня не позвали. Или позвали, но я уже не помню — это было что-то чужое, далёкое.
***
Сегодня ночью я не спала.
Лежала и думала про тот день. Про белую скатерть, про фотографии Миши на стене, про то, как я несла холодное из холодильника и слышала звон ложки о стекло. Про Мишу в купели. Про свои слёзы в церкви.
Я думала: когда именно я всё это отдала?
Не в тот вечер, когда Андрей взял трубку. Не на крестинах. Раньше. Намного раньше — в каждый раз, когда улыбалась и говорила себе: она не со зла. В каждый раз, когда уходила в детскую плакать, а потом возвращалась с готовым лицом. В каждый раз, когда думала: главное — не скандал. Главное — чтобы все были довольны.
Все были довольны. Кроме меня.
Но я же сама так выбрала. Никто не заставлял. Андрей не просил молчать — я молчала сама. Людмила не требовала улыбки — я улыбалась сама. Я думала, что это мудрость. Что терпеливая женщина — это сильная женщина. Что моя семья держится в том числе на моём молчании.
Семья не удержалась.
А молчание осталось.
***
Миша заходит на кухню и протягивает мне машинку.
— Мам, сломалась.
Я смотрю — колесо отвалилось. Ерунда, починить за минуту.
— Сейчас починим, — говорю я.
Он забирается ко мне на колени. Тяжёлый, тёплый. Пахнет утром и чем-то молочным.
Я держу его и чиню эту дурацкую машинку — прикручиваю колесо, проверяю, крутится ли.
Крутится.
— Готово, — говорю я.
Миша соскакивает и убегает. Шлёп-шлёп по паркету.
Я остаюсь сидеть с остывшим кофе.
За окном всё так же серо. Тихо. Рисунки на холодильнике чуть покосились — один держится на честном слове, на одном магните.
Я думала, что терпение — это любовь. Что если не скандалить, не требовать, не обижаться вслух — то всё само как-нибудь сложится. Что тихие люди получают своё. Позже, но получают.
Не получают.
Тихих просто не замечают.
И я сидела тихо семь лет. Пока меня окончательно не стало.
***
А вы бы промолчали на её месте — или встали бы и сказали всё прямо при гостях?
Если узнали себя — поставьте лайк. Таких историй у меня много. Подписывайтесь, чтобы не пропустить.
