Она рассказывает эту историю на каждом застолье.
Как зашла в книжный за Ремарком, а там — я. Стою у полки с poetry, делаю вид, что читаю корешки. «Он так смотрел на книги, будто понимал в них что-то особенное». Гости смеются, кивают. Романтика.
Я тоже смеюсь.
Потому что стоять у той полки я начал за двадцать минут до её прихода. Знал, что она придёт. Знал, в какое время. Знал даже, что она, скорее всего, зайдёт через левый вход — тот, что ближе к метро.
Мне было тридцать восемь лет. Я не был маньяком. Просто был очень, очень влюблён.
И очень плохо умел знакомиться.
Всё началось с геометки.
Её подруга выкладывала сторис — много, громко, с подписями. Я нашёл профиль Кати случайно: лайкнул чужую фотографию, система показала «похожие аккаунты», и вот. Девушка с книгой на фоне набережной. Подпись: «Этот город всё-таки умеет быть красивым».
Я подписался.
Она меня не заметила — у неё было пятьсот подписчиков, у меня восемьдесят три, в основном коллеги с работы и двоюродный брат из Тюмени.
Но я читал. Смотрел. Запоминал.
Не в смысле — записывал в блокнот с биноклем у окна. Просто человек, которого ты видишь каждый день в ленте, постепенно становится… знакомым. Ты знаешь, что он любит кофе без сахара. Что ненавидит очереди в МФЦ. Что ходит в один и тот же книжный на Маяковской — раз в две, иногда три недели.
Примерно в среду.
Около семи вечера.
И вот тут, если честно, начинается та часть истории, которую я жене не рассказываю.
Три недели я готовился.
Это звучит пугающе. Я понимаю. Но послушайте — я же не стоял под окнами. Я просто… изучил маршрут. Зашёл в тот книжный заранее, посмотрел, где что стоит. Выбрал полку, у которой можно стоять естественно — не у детских книжек и не у эзотерики, иначе первое впечатление будет испорчено.
Остановился на поэзии.
Решил, что это говорит о человеке хорошее. Или хотя бы ничего плохого.
Потом я два раза приходил в этот книжный в среду около семи — и оба раза её не было. Геометка не сработала, или она изменила привычку, или просто не захотела. Я уходил, пил кофе в «Кофемании» напротив и чувствовал себя полным идиотом.
На третий раз — она пришла.
Иногда я смотрю на нашу свадебную фотографию, которая висит в коридоре. Катя смеётся — запрокинув голову, по-настоящему. Я смотрю на неё. Не в объектив. На неё.
И думаю: а что было бы, если бы я не зашёл в тот раздел соцсети? Если бы не подписался? Если бы ушёл после второй среды?
Наверное, ничего. Просто ничего.
Но я вошёл. Подписался. И не ушёл.
В тот третий вечер я приехал в книжный в половину седьмого.
Нашёл свою полку — поэзия, третий ряд, между Бродским и каким-то современным автором, которого я не знал. Взял в руки тонкий сборник, чтобы было чем занять руки. Сделал вид, что читаю. На самом деле — просто считал минуты и пытался не выглядеть как человек, который считает минуты.
Магазин был тихий, вечерний. Пахло бумагой и немного кофе из автомата у входа. Кассир зевала над телефоном. Пара в углу выбирала подарок — долго, шёпотом спорила. Всё было обычным.
Я стоял и думал: это безумие. Тебе тридцать восемь. Ты инженер-конструктор. У тебя серьёзная работа и ипотека в Сбербанке. Нормальные люди знакомятся в приложениях, на работе, через общих друзей.
Нормальные люди не стоят третью среду подряд у полки с поэзией, делая вид, что читают Бродского вверх ногами.
Я перевернул книгу.
Именно в этот момент открылась дверь — левый вход, тот, что ближе к метро.
Она шла вдоль стеллажей — не торопясь, скользя взглядом по корешкам. Пальто серое, шарф намотан небрежно. Я почему-то не ожидал, что она окажется такой… настоящей. В соцсетях — фотографии. Здесь — человек. Живой, тёплый, с чуть раскрасневшимися щеками от улицы.
Мне захотелось уйти.
Серьёзно. Первый инстинкт был — развернуться и уйти. Потому что пока она была набережной и подписью «Этот город умеет быть красивым» — всё было просто. А теперь она шла к моей полке.
Я остался.
Она взяла сборник с нижней полки, открыла на случайной странице. Читала секунд тридцать. Поставила обратно. Потом снова взяла. Я смотрел на это боковым зрением и делал вид, что поглощён содержанием собственной книги. Которую всё ещё держал вверх ногами.
— Бродский? — сказала она вдруг.
Я обернулся.
— Вы читаете Бродского вверх ногами, — повторила она. — Специально или случайно?
Я посмотрел на книгу в своих руках.
Действительно — вверх ногами. Совершенно очевидно.
— Случайно, — сказал я.
— И что, помогает?
— Пока не пробовал. Только начал.
Она засмеялась. Негромко, скорее про себя. Поставила свой сборник обратно на полку.
— Я Катя.
— Роман.
— Вы часто читаете в таком формате?
— Стараюсь чередовать, — сказал я. — Для глаз полезно.
Она снова засмеялась — уже громче. Кассир подняла голову от телефона, посмотрела на нас без интереса и снова опустила.
Я думал — вот сейчас она уйдёт. Скажет «ну, удачи с вашим методом» и уйдёт. Но она не ушла. Взяла с полки ещё один сборник, открыла его так же — на случайной странице — и протянула мне.
— Попробуйте этот. Говорят, в перевёрнутом виде звучит ещё лучше.
Мы простояли у той полки ещё час двадцать.
Потом пошли в кофейню напротив — в ту самую «Кофеманию», где я сидел в прошлые две среды. Официантка, кажется, узнала меня — во всяком случае, кивнула с каким-то пониманием. Или мне показалось. Я заказал американо, Катя — капучино без сахара. Я уже знал, что она его берёт без сахара. Но сделал вид, что не знал.
Мы говорили до закрытия.
Сейчас ноябрь. Три года и восемь месяцев с того вечера. Мы живём в нашей квартире на Нагорной — той самой, которую я снял за три месяца до этого и которая казалась мне слишком большой для одного.
Катя моет посуду. Я сижу на диване с кофе и смотрю на фотографию в коридоре.
Свадьба. Август. Она смеётся.
Пахнет чем-то с кухни — она сказала, что делает сырники, но по запаху скорее подгорают. Я молчу. Катя не любит, когда я комментирую процесс.
За окном — Нагорная улица, вечер, машины. Кто-то внизу хлопнул дверцей. Обычный ноябрьский вечер в обычном доме.
Я смотрю на фотографию и думаю о книжном.
Мы ходим туда каждую годовщину — это стало традицией. Встаём у той полки с поэзией. Катя всегда берёт какой-нибудь сборник и держит его ровно, нормально — как держат книги нормальные люди. И каждый раз говорит: «Ты тогда так смотрел на книги. Будто что-то в них понимал».
Я соглашаюсь.
Говорю — да, понимал.
Не уточняю, что из всего содержимого той полки я в тот момент понимал только одно: книга у меня в руках перевёрнута, а девушка с набережной уже идёт к моему ряду.
В прошлом году, в годовщину, мы снова стояли у той полки.
Катя держала какой-то сборник молодого поэта — не раскрывала, просто держала. Смотрела на полку. Потом сказала задумчиво, ни к кому особо не обращаясь:
— Знаешь, я думала об этом. Что мы встретились совершенно случайно. Вот так вот — просто оба зашли.
Я почувствовал, как что-то тихо сжалось внутри. Не страх. Скорее — нежность. Такая острая, что немного неловко.
— Да, — сказал я. — Совпадение.
Она обернулась и посмотрела на меня — внимательно, чуть прищурившись. Так она смотрит, когда что-то обдумывает.
— Хотя, — сказала она медленно, — ты подписался на меня за месяц до этого. Я потом проверяла.
Я не ответил.
— И ни разу не поставил лайк. Ни на одну публикацию. Просто… смотрел.
Мы стояли у полки с поэзией. Вокруг — обычный вечерний книжный. Кто-то выбирал подарок. Кассир пил чай из термоса.
Катя смотрела на меня и ждала.
— Три недели, — сказал я наконец. — Не месяц. Три недели. Дважды приезжал впустую.
Она молчала секунды три. Потом взяла сборник с полки — тот же, что всегда. Открыла на случайной странице.
— Три недели, — повторила она негромко.
— Я понимаю, что это звучит…
— Это звучит, — перебила она, — как человек, который очень хотел познакомиться, но не знал, как.
Я замолчал.
— Ты мог написать в директ, — сказала она. — Или попросить общих знакомых. Или вообще ничего не делать. Ты выбрал — стоять у полки и ждать.
Она поставила книгу обратно. Взяла меня за руку.
— По-моему, это по-прежнему романтика.
Мы вышли из книжного и пошли в «Кофеманию» — как в первый раз, только теперь без неловкости и без перевёрнутого Бродского. Заказали то же самое: американо и капучино без сахара.
На следующей годовщине Катя снова расскажет гостям историю про книжный. Про случайную встречу, про взгляд, про поэзию. Я снова буду смеяться вместе со всеми.
Только теперь она тоже будет смеяться по-другому — зная.
И мне кажется, эта версия лучше.
Это настойчивость или всё-таки слежка? Где граница — и важно ли это, если всё закончилось хорошо?
