Я звонил, чтобы сделать приятное.
День рождения Анны — через две недели. Она ходила в зал три раза в неделю: понедельник, среда, пятница. Возвращалась к восьми, иногда к половине девятого. В спортивной сумке пахло раздевалкой — или мне казалось.
Я нашёл номер в телефоне. Она записала как «Fit Life». Набрал.
Гудки. Потом женский голос — равнодушный, автоматический:
— Здравствуйте, вы позвонили в Fit Life. Мы приостановили работу с февраля. Следите за новостями в нашем…
Я нажал отбой.
Постоял у окна. На улице шёл апрель. Лужи, серое небо, припаркованные машины вдоль двора. Всё как обычно.
Февраль. Сейчас апрель. Три месяца.
Три месяца она три раза в неделю уходила на тренировки.
Я взял телефон снова. Нашёл в интернете. Может, другой номер. Может, переехали. Может, я что-то перепутал.
Студия закрыта с 10 февраля. Так и написано на их странице. Последний пост — объявление об остановке. Комментарии: «Жаль, хороший был зал», «Куда теперь», «Верните деньги за абонемент».
Я закрыл телефон.
Сел на диван в прихожей — на тот, куда бросают куртки. Просто сел.
Анна уехала утром. На работу. Я слышал, как она собирается, как хлопнула дверь, как лифт пришёл и унёс её вниз. Обычное утро. Она поцеловала меня в висок — я ещё лежал. Сказала: не забудь поесть.
Я не забыл.
Мы с Анной вместе пятнадцать лет.
Я бы не сказал, что мы несчастливы. Не скандалили. Не выясняли отношений посреди ночи. Ужинали вместе почти каждый день — она готовила, я мыл посуду. Это был наш договор, негласный, удобный обоим.
Дети не случились. Мы не говорили об этом открыто — просто в какой-то момент перестали говорить вообще. Так бывает.
Она начала ходить в зал в октябре.
— Хочу привести себя в форму, — сказала за ужином. — Ты не против?
Я не был против. Даже обрадовался — она давно жаловалась на спину.
Купила кроссовки. Белые, дорогие. Спортивную сумку. Абонемент.
Я видел квитанцию — четыре тысячи в месяц. Неплохой зал, значит.
Она приходила довольная. Иногда уставшая — опускалась на диван и говорила, что сегодня было много, тренер давал жару. Я кивал. Наливал ей чай.
Четыре месяца. Три раза в неделю. Я наливал ей чай после несуществующих тренировок.
Мне не приходило в голову проверять. Зачем? Она взрослый человек.
Мы не те люди, которые проверяют друг друга.
Или я думал, что мы не те люди.
Вечером она пришла в половине девятого.
Я сидел на кухне. Читал что-то в телефоне — или делал вид. Слышал, как ключи в замке, как дверь, как сумка упала на пол в прихожей. Привычные звуки.
Анна зашла на кухню. В спортивных штанах, в толстовке. Щёки розовые — с улицы. Волосы собраны, но выбились пряди.
— Ты поел? — спросила она.
— Поел.
— Я сегодня умру. — Она открыла холодильник, достала воду. — Тренер измывался. Три подхода на ноги, потом пресс, потом кардио. Чуть не умерла на беговой.
Она смеялась. Живо, естественно.
За окном пролетел голубь. Сел на карниз. Сидел. Улетел.
— Ела там что-нибудь?
— Да, батончик взяла. Хочешь, сделаю яичницу?
— Нет. Спасибо.
Она налила воды, встала у окна, смотрела во двор. Я смотрел на её спину.
Мне хотелось сказать. Прямо сейчас. Встать, подойти, сказать спокойно: я звонил сегодня в твой зал — мне ответили, что он закрыт с февраля. И посмотреть ей в лицо.
Я не встал.
Не знаю почему. Может, боялся услышать ответ. Может, не хотел видеть, как она начнёт придумывать прямо сейчас, у меня перед глазами, — и я буду наблюдать, как это делается.
Или — эта мысль была самой тихой — я уже что-то знал. Давно. Просто не давал этому знанию имени.
— Я в душ, — сказала она.
— Хорошо.
Через стену зашумела вода.
Я остался сидеть. На столе стояла кружка с чаем. Я не пил — просто держал в руках. Холодная. Не заметил, когда успела остыть.
Она вышла через двадцать минут. Свежая, в домашнем. Пахло шампунем — земляника, я знал этот запах пятнадцать лет.
Прошла мимо в спальню. На секунду остановилась в дверях:
— Ты идёшь спать?
— Попозже.
Кивнула. Ушла.
Я сидел ещё, наверное, час.
Думал о разном. О том, как она купила белые кроссовки. О квитанции — четыре тысячи в месяц, три месяца, двенадцать тысяч за несуществующий зал. О том, что значит сумка, которая пахнет раздевалкой.
Думал о Павле. Он был в её контактах — я никогда не смотрел чужие телефоны, никогда. Просто видел однажды имя на экране, когда она положила трубку рядом. Павел. Коллега? Я не спросил. Незачем.
Думал: может, зал просто переехал, она нашла другой — и не сказала, не подумала что важно. Может, я схожу с ума от одного звонка.
Потом думал: нет. Не схожу.
И ещё — дольше всего — что пятнадцать лет не делают человека прозрачным. Что можно прожить рядом пятнадцать лет, ужинать каждый день, мыть посуду после неё, знать наизусть запах шампуня — и не знать человека.
Это была самая тихая мысль.
И самая разрушительная.
Она заснула быстро. Я слышал дыхание — ровное, спокойное. Всегда засыпала первой.
Я лежал и смотрел в потолок.
В соседней квартире работал телевизор. Приглушённо. Ночные новости.
Мне было сорок пять лет. Я работал инженером-проектировщиком двенадцать лет в одной конторе. Умел читать чертежи, умел находить ошибки там, где другие не видели. Это было моё — внимание к деталям.
Деталь: зал закрыт с десятого февраля.
Деталь: она ходила трижды в неделю, четыре месяца — сорок восемь раз ушла из дома с сумкой.
Деталь: сегодня рассказывала про тренера и беговую. Смеялась.
Деталь: Павел.
Я повернулся на бок. Смотрел на её спящее лицо. Она лежала отвернувшись — как обычно, каждый на своей стороне. Так и спали последние несколько лет.
Лицо совсем спокойное.
Я встал тихо. Вышел на кухню. Не включал свет.
Сел у окна. Во дворе было пусто — фонарь, детская площадка, качели чуть качались от ветра.
Взял её телефон — она оставила на зарядке в кухне. Код я знал: дата нашей свадьбы. Открыл.
Нашёл Павла.
Последний звонок — три дня назад. Она звонила. Семнадцать минут.
До этого — ещё звонок. Ещё. И ещё.
Я не стал читать переписку. Не потому что боялся — просто не нужно. Уже не нужно.
Положил телефон на место. Выпил воды из-под крана. Холодная.
Вернулся в спальню. Лёг. Она не проснулась.
Качели во дворе ещё качались. Потом остановились.
Я лежал и думал: можно разбудить её сейчас. Сказать: я знаю. Услышать всё — скандал, слёзы, объяснения. Может, объяснение окажется страшнее молчания.
Или можно не будить.
Я выбрал третье.
Утром я встал раньше. Приготовил кофе.
Она вышла в полвосьмого — собранная, в офисном. Улыбнулась:
— Доброе утро. Ты поспал?
— Да.
— Сегодня пятница, помни — приду попозже. Тренировка.
— Помню.
Она взяла кофе. Отпила. Поставила кружку.
— Спасибо.
Я кивнул.
Она ушла. Лифт пришёл и унёс её вниз. Я стоял у окна и смотрел, как она вышла из подъезда. Пересекла двор. Не обернулась.
Я позвонил Косте — мы учились вместе, он адвокат. Сказал: хочу поговориться. Не по работе. Он понял. Записались на послезавтра.
Квартира куплена до брака. Моя. Машина — моя. Дача — её матери. Всё просто.
Вечером она пришла в половине девятого. Щёки розовые. Сумка на плече.
— Умоталась. Хочу есть.
— Я не готовил.
Удивилась — чуть-чуть, бровью.
— Ладно, закажем?
— Как хочешь.
Я сел в кресло. Взял книгу. Читал — или смотрел в страницы.
Она заказала роллы. Ела одна на кухне. Телевизор.
Мы не разговаривали в тот вечер.
Она не заметила.
Через неделю я собрал вещи, пока её не было дома. Документы. Ноутбук. Несколько книг. Всё, что действительно моё.
Ключи оставил на столе в прихожей.
Она позвонила вечером. Я не взял. Написала коротко:
«где ты»
Потом ещё раз. Потом перестала.
Я снял однушку в другом районе. Там было тихо и пахло чужими людьми.
В первую ночь лежал на чужом диване и думал: что я чувствую?
Ничего не чувствовал.
Пустота — это не больно поначалу.
Больно потом.
Он поступил правильно — или надо было спросить и услышать ответ, каким бы он ни был?
