Я нашла эти письма случайно. Просто хотела включить сериал.
Мы с Андреем восемнадцать лет вместе, три из них я ходила по врачам. Сдавала кровь, кололась гормонами, перенесла операцию. Плакала после каждого отрицательного результата. Винила себя — наверное, что-то не так со мной, наверное, я виновата.
Планшет лежал на диване. Андрей вышел в магазин. Я открыла — и увидела переписку с его братом. Год отправки: 2004. За два года до нашего знакомства. Андрею тогда было двадцать девять. Он писал: получил диагноз, врачи говорят — необратимо. Что теперь делать. Как говорить об этом женщине.
Он знал. Всё это время — знал.
Запись была на одиннадцать утра. Я встала в половину седьмого — привычка, никуда не делась, хотя торопиться было некуда.
Поставила чайник. Достала из холодильника творог, который не хотелось есть. Врач говорила: белок важен, следите за питанием. Я следила. Уже три года следила за всем подряд — за питанием, за циклом, за температурой по утрам, за тем, в какой фазе луны лучше делать укол.
Андрей вышел из спальни уже одетый.
— Кофе будешь? — спросила я.
— Некогда. — Он взял ключи. — Совещание в девять.
Дверь закрылась.
Я думала, что он просто занятой человек. Что у него своя нагрузка, своя тревога. Что мужчинам тяжелее говорить о таких вещах.
Села за стол у окна. За стеклом моросил март — серый, мокрый, бесполезный. Я пила чай и смотрела, как по стеклу ползут капли.
Три года назад мы сидели за этим же столом. Мне было сорок пять. Андрей сказал: давай попробуем. ЭКО — сейчас это делают, врачи говорят, шансы есть. Я тогда так обрадовалась. Не ожидала от него такой инициативы.
Первый визит к репродуктологу был в марте 2023-го. Молодая женщина-врач, спокойная, без лишних эмоций. Объяснила: будем смотреть, с чего начать, анализы покажут.
Мои анализы показали кое-что — резерв снижен, это возраст, это ожидаемо. Но не приговор.
— Нам понадобятся анализы супруга, — сказала она.
Я передала Андрею. Он кивнул. Сказал: сдам на следующей неделе.
Следующая неделя прошла. Потом ещё одна.
— Андрей, врач напоминает про твои анализы.
— Да, помню. Работа навалилась. Скоро схожу.
Я не давила. Я думала, что понимаю его. Мужчинам это тяжелее — признать, что что-то может быть не так. Это ударяет по чему-то важному для них. Я читала об этом. Я давала ему время.
Между тем начала лечиться сама. Гормональная стимуляция — уколы каждый день в одно и то же время. Андрей иногда помогал — держал ампулу, пока я набирала шприц. Смотрел серьёзно. Я думала: вот, он рядом. Поддерживает.
Осенью того же года сделала лапароскопию — плановую, для исключения. Три дня в больнице, неделя дома. Андрей приезжал, привозил еду. Сидел рядом, молчал. Я думала: он просто не умеет говорить о таком. Не все умеют.
Подруга Лена позвонила, когда я ещё лежала после операции.
— Ну как ты?
— Нормально. Врачи говорят, всё чисто.
— А Андрей сдал наконец анализы?
Я помолчала секунду.
— Он собирается.
Лена не сказала ничего. Но я слышала это молчание.
— Лен, не надо. Он просто занят.
— Хорошо, — сказала она. — Хорошо.
Я тогда почти разозлилась на неё. Она не понимает. У неё не было таких отношений, она разошлась с мужем давно, она не знает, как это — беречь человека, не давить, доверять.
Чайник давно остыл. Я встала, вылила чай, оделась.
На приём к репродуктологу я ехала одна. Как всегда.
В коридоре клиники сидели женщины. Разного возраста, разные лица. Но глаза одинаковые. Я научилась узнавать этот взгляд — одновременно усталый и напряжённый. Ждут. Надеются. Боятся надеяться.
Я села, достала телефон.
Андрей написал: «Как там?»
Я напечатала: «Жду приёма. Всё нормально».
Он ответил смайликом с большим пальцем.
Я смотрела на этот смайлик долго.
Я думала — он просто не знает, как иначе выразить поддержку.
Номерок вызвали. Я убрала телефон и пошла.
К апрелю я сменила клинику.
Не потому что стало хуже — просто хотелось другого врача, другого взгляда. Может, кто-то увидит что-то, что пропустили раньше. Я читала форумы, сравнивала протоколы, спрашивала в группах. Стала почти экспертом в том, в чём не хотела разбираться.
Новый врач — Светлана Игоревна, лет пятидесяти, строгая, без улыбок. Первое, что спросила:
— Анализы супруга есть?
— Он собирается сдать.
Она посмотрела на меня поверх очков.
— Без этого мы работаем вслепую.
— Я понимаю.
— Без анализов мужа любой протокол — это деньги на ветер.
Я кивнула. Сказала, что поговорю с ним.
Вечером за ужином я решилась.
— Андрей. Новый врач говорит, что без твоих анализов двигаться бессмысленно. Это важно.
Он жевал, смотрел в тарелку.
— Ладно. Схожу.
— Когда?
— На следующей неделе.
Я думала: он просто стесняется. Это личное, это неловко — идти сдавать такое. Надо было мягче, не за ужином, не вот так в лоб.
Это была моя ошибка. Я решила больше не напоминать. Не давить. Думала — он взрослый человек, сам знает, сам придёт, когда будет готов. Взяла всё на себя. Снова.
Записалась на следующий протокол. Сама. Платно — часть по полису, часть из своих. Сорок тысяч отложила ещё зимой. Молчала об этом, не хотела лишнего разговора про деньги.
Гормоны начались в мае. Уколы каждый день, мониторинг через день. Я ездила в клинику до работы — к восьми утра, потом на автобусе в офис. Коллеги не знали. Я не рассказывала. Это моё, это не для обсуждения в курилке.
Тело реагировало тяжело. Отёки, перепады настроения, живот тянуло. Я приходила домой и ложилась, не раздеваясь. Андрей иногда спрашивал: как ты? Я отвечала: нормально, устала. Он не переспрашивал.
В июне Лена позвала на день рождения — небольшое, своих человек десять. Я отказалась.
— Не могу. Протокол, нельзя пить.
— Да не пей. Просто посиди.
— Лен, я устала. Правда.
Она помолчала, потом осторожно:
— Марин. А Андрей… он всё-таки сдал?
Я почувствовала, как что-то напряглось внутри.
— Лена.
— Я просто спрашиваю.
— Я слышу, как ты спрашиваешь.
Она замолчала. Я тоже. Потом сказала тихо:
— Он сдаст. Просто ему нужно время.
— Три года — это время, Марин.
Я повесила трубку. Села на диван. Смотрела в стену.
Потом встала, пошла на кухню, сделала чай. Выпила. Легла спать.
Я думала: Лена просто не понимает, как устроены мужчины. Как устроен Андрей. Он не говорит — но он рядом. Он привозил еду после операции. Он спрашивает «как ты». Это тоже поддержка.
Протокол в июне не дал результата.
Светлана Игоревна смотрела на меня без лишних слов.
— Будем пробовать ещё. Но сначала — анализы мужа. Без этого я не берусь.
Я пришла домой. Андрей был на кухне, смотрел новости на телефоне.
— Врач сказала — без твоих анализов дальше невозможно. Это не просьба уже. Это условие.
Он поднял глаза.
— Хорошо.
— Андрей. Ты говоришь «хорошо» уже полтора года.
— Я схожу. На этой неделе.
Я смотрела на него. Он вернулся к телефону.
Я думала — он просто боится результата. Боится, что что-то найдут. Это страх, это объяснимо.
Ушла в спальню. Закрыла дверь. Лежала в темноте и считала месяцы.
Полтора года. Два протокола. Операция. Сорок тысяч из своих. И ни одного его анализа.
Но я продолжала объяснять это себе.
Потому что другое объяснение было слишком страшным, чтобы его допустить.
Это был обычный вечер в феврале.
Андрей пошёл в магазин — кончился хлеб. Я сидела на диване, хотела включить что-нибудь посмотреть. Свой телефон разрядился, зарядка была в спальне, идти не хотелось. Планшет лежал рядом на подушке.
Я взяла его.
Экран не заблокировался — Андрей забыл выйти из мессенджера. Я собиралась просто открыть браузер. Но увидела на экране переписку — имя «Игорь», брат. Хотела свернуть.
И увидела дату последнего сообщения в этом чате.
2004 год.
Я не знаю почему, но нажала.
Переписка была длинной. Я читала медленно, с самого начала.
Андрею тогда было двадцать девять. Он писал брату: сходил к врачу, сдал анализы. Диагноз — азооспермия. Врач объяснил: необратимо, с такими показателями — нулевые шансы. Он спрашивал Игоря: как теперь. Как говорить женщине. Нужно ли вообще говорить.
Игорь отвечал: может, не говорить пока. Познакомишься с кем-то серьёзным — тогда и скажешь.
Андрей: а если влюблюсь и не смогу сказать?
Игорь: тогда уже само решится.
Я сидела.
Планшет был тяжёлый — или это руки стали слабые, не поняла.
Прочитала ещё раз. Потом ещё.
2004 год. Мы познакомились в 2006-м. Поженились в 2008-м. Восемнадцать лет вместе. Три года я ходила по врачам.
Он знал.
Дверь открылась. Андрей вошёл с пакетом, начал снимать куртку.
— Хлеба не было нормального, взял…
Он посмотрел на меня.
Я держала планшет так, чтобы он видел экран.
Андрей замер.
Мы смотрели друг на друга. Молча.
Потом он поставил пакет на пол. Сел в кресло напротив. Опустил голову.
— Ты знал, — сказала я.
Не спросила. Сказала.
— Да.
— До нашего знакомства.
— Да.
— И когда я пошла к врачам. И когда делала операцию. И когда кололась гормонами. Всё это время — знал.
Он молчал.
— Андрей. Смотри на меня.
Он поднял глаза. В них не было злости. Не было даже стыда. Была усталость — как у человека, который очень долго нёс что-то тяжёлое и наконец опустил.
— Я боялся, что ты уйдёшь.
— Когда? В 2006-м? Или когда я уже три года лечилась?
— Сначала думал — скажу потом, когда будем ближе. Потом — уже год прошёл, потом свадьба. А потом… — он провёл рукой по лицу. — Потом уже каждый год это становилось всё сложнее. Я думал — ну, может, вы с врачами что-то найдёте. Я не знал, что ты начнёшь так…
— Так — как?
Он не ответил.
— Так — сдавать анализы три раза в месяц? Резать себя? Колоть гормоны, от которых я плакала без причины и не могла утром встать?
— Марин…
— Ты смотрел. Ты всё это видел. И молчал.
— Я боялся потерять тебя.
Я встала. Не потому что решила уйти — просто не могла больше сидеть.
Прошла на кухню. Включила воду, выключила. Взялась за край мойки.
Три года.
Три года я думала, что дело во мне. Что мой организм подводит. Что я недостаточно стараюсь, недостаточно слежу, недостаточно верю.
А он сидел рядом. Пил кофе по утрам. Спрашивал «как ты». Привозил еду после операции. Держал ампулу, пока я набирала шприц.
И знал.
Андрей вошёл на кухню. Встал в дверях.
— Что теперь? — спросил он тихо.
Я обернулась.
Смотрела на него долго. На это лицо, которое знала восемнадцать лет. Морщины у глаз, которых раньше не было. Седина на висках.
— Не знаю, — сказала я.
Это была правда. Я не знала.
Позвонила Лене в половине одиннадцатого.
— Лен. Можно я приеду?
Она не спросила зачем.
— Конечно. Я открою.
Прошло полгода.
Развод оформили в июле. Без скандала — просто подали заявление, пришли, расписались. Андрей не спорил ни о чём. Квартира осталась мне — она была куплена до брака, на деньги отца. Он собрал вещи за два дня и уехал к брату.
К Игорю.
Я думала об этом один раз — что Игорь знал с 2004-го. Что он тоже промолчал. Потом перестала думать. Некуда было девать эту злость, и я просто убрала её куда-то вглубь.
Живу теперь одна. Первый месяц была у Лены, потом вернулась домой. Квартира та же — стол у окна, запах старого дерева, март в стекле. Только тихо.
Тихо по-другому, чем раньше.
Раньше тишина была привычной. Теперь она другая — без чьего-то дыхания за стеной, без шагов по коридору, без звука телевизора в гостиной. Просто — тишина.
На работе всё как было. Коллеги не знают подробностей. Лена знает всё. Мама в Туле звонит по воскресеньям. Спросила один раз осторожно: как вы с Андреем? Я сказала: разошлись. Она помолчала, потом: ты держись, дочь. Больше не спрашивала.
Я не плачу про Андрея.
Это странно, наверное. Восемнадцать лет — и почти не плачу. Плакала первую неделю. Потом что-то закончилось. Осталась другая боль — тихая, без слёз, без истерик. Просто сидит где-то внутри и никуда не уходит.
Я думала, что больнее всего — предательство. Что он скрыл, что знал, что смотрел.
Оказалось — нет.
Больнее всего — время.
Мне сорок восемь лет. Три года я ходила по врачам. Кололась, резалась, платила, надеялась. Я думала — успею. В сорок пять казалось: ещё не всё, врачи говорят — шансы есть, медицина не стоит на месте.
Теперь мне сорок восемь. И я знаю то, чего не знала три года назад.
Что его анализы были не нужны.
Что все эти протоколы, все гормоны, все деньги, все слёзы — были ни о чём. С самого начала. С первого визита к репродуктологу. Мне объясняли про резерв, про возраст, про протоколы — а проблема была в нём. И он об этом знал.
Иногда ночью, когда не спится, я думаю: а если бы он сказал? В самом начале, в 2023-м, когда мы решили попробовать — вот тогда, сразу?
Я бы, наверное, всё равно была бы раздавлена. Но я бы знала. Я бы не резала себя зря. Не колола гормоны, которые до сих пор аукаются. Не ездила в клинику до работы три раза в неделю. Не тратила сорок тысяч, которые копила полгода.
Я бы горевала — но честно. Без этой пустоты впустую.
Сижу за столом у окна. За стеклом август — тёплый, бесполезный. Дети во дворе кричат что-то, смеются.
Я думала, что самое страшное в жизни — потерять человека.
Оказалось — самое страшное это понять, что три года ты теряла время. Своё собственное, невозвратное время — пока человек рядом молчал и думал о себе.
Андрей боялся потерять меня.
А потеряла я.
Себя. Годы. Последний шанс, в который верила.
И теперь я сижу у окна. Одна. Слушаю чужих детей во дворе.
И уже не жду ничего.
А вы смогли бы простить — если бы он молчал не из жестокости, а из страха потерять вас?
Если эта история отозвалась — поставьте лайк. Здесь каждую неделю выходят рассказы о настоящей жизни. Подписывайтесь, чтобы не пропустить.
