Я нашла бумагу в кармане его куртки в среду вечером. Хотела достать мелочь для автомата в прачечной — там, на углу Садовой, всегда не хватает монет. Вытащила сложенный вчетверо листок. Развернула не думая.
Это были результаты анализов. Дата в углу — июль прошлого года.
Я перечитала три раза. Стояла в коридоре, куртка в руках, монеты рассыпались по полу. Я их не подняла. Просто стояла и смотрела на этот листок, пока буквы не перестали складываться в слова.
Сергей был в гараже. Как всегда последние месяцы.
Мы вместе двадцать шесть лет. Познакомились в институте — он учился на инженера, я на бухгалтера. Поженились через два года после знакомства. Сын вырос, женился, уехал в Екатеринбург. Мы с Сергеем остались вдвоём в нашей трёшке на Ленинском.
Я думала — вот оно, спокойное время. Наконец-то только мы.
Но летом он изменился. Не резко — постепенно, как вода уходит из крана. Сначала перестал смеяться над своими же шутками. Потом начал есть всё меньше. Уходил в гараж после ужина и возвращался поздно — молчаливый, с запахом табака, хотя бросил курить пятнадцать лет назад.
Я решила: есть кто-то. Женщина. Иначе зачем прятаться?
Начала следить. Проверяла телефон, пока он был в душе. Смотрела на пробег машины. Нюхала рубашки. Стыдно сейчас об этом — но тогда казалось, что иначе нельзя. Что правда лучше неизвестности.
Никаких следов не нашла. Совсем.
Тогда решила: просто разлюбил. Бывает. Двадцать шесть лет — это долго. Устал. Хочет тишины. Может, думает, как уйти.
Я ждала разговора. Готовилась. Мысленно репетировала что скажу.
А он всё молчал. И я молчала. Мы жили рядом и оба молчали — каждый о своём.
* * *
Август был жарким. Я возвращалась домой в восемь вечера — метро, потом автобус, потом пешком мимо стройки на нашей улице. Пыль, грохот, запах асфальта.
Сергей сидел на кухне. Ел суп — медленно, без аппетита, как будто это обязанность, а не еда. Поднял глаза когда я вошла. Кивнул.
— Устала? — спросил.
— Как обычно.
Я переоделась, поставила чайник. Встала у окна. Во дворе дети гоняли мяч, бабушки на лавочке о чём-то переговаривались. Обычный вечер.
— Сергей, — сказала я, не оборачиваясь. — Скажи мне правду. Что происходит?
Он помолчал. Звякнула ложка о тарелку.
— Ничего не происходит. Устал на работе.
Я обернулась. Посмотрела на него. Он похудел — заметно, за лето килограммов семь, не меньше. Щёки впали. Под глазами темно.
— Ты к врачу ходил?
— Натусь, всё нормально.
Всё нормально. Его любимый ответ на всё последние месяцы.
Я налила чай. Поставила перед ним чашку. Он не взял.
* * *
Осень пришла незаметно. Сентябрь, октябрь — он всё больше времени проводил в гараже. Говорил: перебираю мотор. Возился там часами.
Я однажды пришла — принесла термос с чаем. Он сидел на старом стуле у верстака и просто смотрел в стену. Ничего не перебирал. Просто сидел.
— Сергей.
Вздрогнул. Обернулся. Лицо у него было — не испуганное, нет. Усталое. Очень.
— Ты чего, — сказал тихо. — Замёрзла?
— Тебе принесла. — Я поставила термос на верстак. — Ты давно ел?
— Не голоден.
— Ты никогда не голоден. Ты три дня назад съел половину котлеты и всё.
Он пожал плечами. Взял термос, отвинтил крышку. Сделал глоток — механически, не потому что хотел.
Я смотрела на него. Он смотрел куда-то мимо меня.
— Сережа. — Голос у меня дрогнул. — Я не понимаю что происходит. Я уже полгода не понимаю. Ты молчишь, ты уходишь, ты не ешь. Скажи мне. Просто скажи.
Он поставил термос. Долго молчал.
— Наташ, не начинай.
— Я начинаю? — Я почувствовала как злость поднимается откуда-то снизу. — Я полгода молчу! Я жду! Я думаю, что ты меня разлюбил, что у тебя кто-то есть, что ты хочешь уйти. А ты сидишь в гараже и смотришь в стену!
— Никого нет.
— Тогда что?!
Он не ответил. Взял тряпку с верстака, начал вытирать руки — медленно, сосредоточенно, как будто это очень важное дело.
Я стояла и смотрела на него. Руки сами сжались.
— Сергей. Я прошу тебя. Я твоя жена. Двадцать шесть лет. Поговори со мной.
Он поднял глаза. Посмотрел на меня — долго, странно. Что-то мелькнуло в этом взгляде. Что-то, что я не умела прочитать.
— Всё хорошо, — сказал он наконец. — Иди домой. Холодно.
Я вышла из гаража. Шла по двору и не понимала — плакать или кричать. Не делала ни того ни другого. Просто шла.
Ноябрь, слякоть под ногами. Фонари в лужах.
Дома легла одетая на кровать и лежала так час. Думала: может, завтра скажет. Может, завтра.
* * *
В среду я нашла листок.
Стояла в коридоре. В руках куртка — собралась в прачечную. Полезла в карман за мелочью. Пальцы нащупали бумагу.
В квартире пахло борщом — варила днём. Из комнаты тихонько бормотал телевизор, Сергей смотрел новости. Обычный вечер. Самый обычный.
Я развернула листок.
Сначала не поняла. Смотрела на колонки цифр, на медицинские термины, на штамп поликлиники. Потом увидела дату. Июль. Прошлого года.
Почему-то первая мысль была: надо выключить борщ. Он же выкипит.
Я не выключила. Стояла.
Буквы складывались в слова, слова в смысл — медленно, как будто сквозь вату. Онкология. Стадия. Название больницы. Подпись врача.
Из комнаты донеслось:
— Наташ, ты там?
Я не ответила.
— Наташ?
Монеты, которые я держала в кулаке, рассыпались по полу. Покатились по плитке. Одна закатилась под тумбочку.
Я зачем-то посмотрела ей вслед.
Двадцать шесть лет. Каждое утро он пил кофе без сахара и читал газету на телефоне. Каждое воскресенье жарил яичницу с помидорами. Каждый Новый год говорил один и тот же тост — длинный, немного пафосный, я каждый раз смеялась. Двадцать шесть лет.
И восемь месяцев знал. Молчал.
Сергей вышел из комнаты. Остановился в дверях. Увидел листок у меня в руках.
Мы смотрели друг на друга. Тихо. Телевизор бормотал что-то про погоду на завтра.
— Наташ… — начал он.
— Июль, — сказала я. Голос был чужим. — Это июль прошлого года.
Он не ответил.
— Сережа. — Я не плакала. Я хотела плакать, но не могла. — Ты знал с июля?
— Да.
Одно слово. Тихое.
— Почему.
Не вопрос даже — просто слово.
Он подошёл. Медленно, как подходят к чему-то хрупкому. Взял листок из моих рук. Сложил. Положил в карман.
— Не хотел чтобы ты плакала, — сказал он. — Раньше времени.
Плакала.
Не сразу.
Сначала просто стояла. Потом опустилась прямо на пол в коридоре — ноги не держали. И только тогда.
* * *
Потом был разговор. Долгий, до двух ночи.
Он говорил — спокойно, тихо, как будто давно готовился. Что узнал в июле. Что сходил к врачу ещё раз в августе. Что решил не лечиться — «смысла нет, Наташ, я всё понял». Что уходил в гараж, чтобы просто побыть, чтобы привыкнуть самому, чтобы мне не видеть его лицо в те моменты когда совсем тяжело.
— Ты хотел привыкнуть один, — сказала я.
— Я хотел тебя уберечь.
— Сережа. — Я смотрела на него через стол. Остывший чай между нами. — Меня не нужно было беречь от тебя. Ни от какого тебя.
Он кивнул. Отвёл глаза.
Я думала, что буду злиться. Что буду кричать — как мог, почему не сказал, как ты смел решать за меня. Но злости не было. Была только усталость и что-то ещё — большое, тихое, без названия.
Он протянул руку через стол. Накрыл мою ладонь.
Мы сидели так долго. За окном шёл снег. Первый в этом году.
Врачей я всё равно нашла. Другую клинику, другого специалиста. Он пошёл — молча, без споров, как будто понял что теперь я не отступлю.
Я думала — буду бороться за него лучше, чем он сам. И буду. Уже борюсь.
Но иногда ночью, когда он спит рядом — я лежу и думаю об этих восьми месяцах. О том как следила за ним. Как нюхала рубашки. Как думала, что он меня разлюбил.
А он просто прощался. По-своему. Молча.
Он знал.
Я не знала.
Мы оба молчали — только о разном.
Как вы думаете: он хотел уберечь её — или всё-таки предал её доверие, приняв такое решение в одиночку?
Подписывайтесь — здесь честные истории без прикрас
