Андрея не стало в среду утром. Инфаркт. Прямо на работе, в 47 лет. Я узнала от его коллеги — он позвонил в два часа дня, голос был странный, и я сразу поняла: что-то не так.
Мы прожили вместе двадцать пять лет. Я думала, что знаю, что такое «мы». Квартира, дети, кредит за машину, который мы выплатили три года назад. Обычная жизнь. Наша жизнь.
Свекровь приехала на следующий день после похорон. Я ещё не убрала со стола поминальные тарелки. Она зашла на кухню, посмотрела на меня и сказала спокойно, без злобы — что страшнее всего:
— Нам нужно поговорить о квартире.
Я не поняла сразу. Думала — она про ремонт. Или про то, что будет жить с нами. Но она имела в виду другое.
Совсем другое.
Обручальное кольцо Андрея лежало на тумбочке. Я не знала, куда его деть. Убрать в шкатулку — как будто зачеркнуть. Оставить — больно смотреть.
Так и лежало.
Первые дни после похорон я почти не спала. Делала всё механически: вставала, кормила детей, отвечала на звонки. Катя ходила за мной по пятам и молчала. Алёша закрылся в своей комнате — выходил только есть и в школу. Я не лезла. Думала, ему нужно время.
Нам всем нужно было время.
Людмила приехала на третий день после похорон. Я открыла дверь — она стояла с сумкой, в чёрном платке, постаревшая. Я пустила её, конечно. Налила чай. Мы сидели на кухне, где всё ещё пахло поминальной едой и чужими духами — приходило много народу, я уже не помнила кто.
— Ты как? — спросила она.
— Никак, — ответила я.
Она кивнула. Помолчала. Потом сказала про квартиру.
Я не сразу поняла. Переспросила:
— Что — квартиру?
— Квартира оформлена на Андрея. Я мать. По закону — наследница половины.
Я смотрела на неё. Она не отводила глаз.
— Людмила Павловна, у нас дети…
— Я знаю, что у вас дети, — перебила она, не грубо, просто как факт. — Поэтому говорю сейчас, а не через полгода. Чтобы ты успела подготовиться.
Я думала, что она имеет в виду что-то другое. Может, хочет, чтобы мы переоформили долю на детей. Может, просто пугает — от горя, от растерянности. Пожилой человек, только что потерял сына.
Я думала — она успокоится.
Я разлила ещё чай. Она выпила молча, попрощалась и ушла.
Ночью я лежала и смотрела в потолок. Слышала, как Катя ворочается за стенкой. Думала про Андрея — как он утром пил кофе, как говорил, что устал, как я сказала «ляг пораньше», а он отмахнулся. Последнее, что сказала мужу — «ляг пораньше». Он ушёл на работу и не вернулся.
Про квартиру я думать не могла. Не было сил.
Через неделю позвонила подруга Ирина.
— Маринка, ты к нотариусу ходила?
— Нет ещё.
— Иди. Срочно. — Голос у неё был серьёзный. — Я тут узнала кое-что. Там с наследством не так просто.
Я записалась на следующий день. Думала — формальность. Подпишу бумаги, и всё.
* * *
Нотариус была женщина лет пятидесяти, в очках, с усталым лицом. Она объяснила всё быстро и ровно, как объясняют то, что повторяли тысячу раз.
Квартира куплена в браке — значит, совместно нажитое имущество. Мне положена половина как супруге. Вторая половина — наследство. Наследники первой очереди: я, дети и мать умершего. Людмила Павловна.
— То есть свекровь получает треть от половины квартиры? — уточнила я.
— Треть наследственной доли. Примерно одну шестую от всей квартиры.
Одна шестая. Это не так страшно, думала я. Мы договоримся. Я выплачу ей эту долю деньгами. Займу у кого-нибудь. Ирина поможет.
Я ошиблась.
Людмила не хотела денег. Людмила хотела квартиру.
Она позвонила через три дня после моего визита к нотариусу. Голос у неё был другой — деловой, собранный.
— Марина, я решила не затягивать. Обратилась к юристу. Квартиру будем делить через суд.
Я не сразу нашла слова.
— Людмила Павловна, вы понимаете, что там живут ваши внуки?
— Я понимаю, — сказала она. — Но квартиру Андрей покупал на деньги, которые я ему дала. В две тысячи четвёртом. Это я могу доказать.
Я открыла рот и закрыла.
Она говорила правду. В две тысячи четвёртом году свекровь продала дачу в Подмосковье и дала нам деньги на первоначальный взнос. Мы потом выплачивали ипотеку сами — восемь лет, каждый месяц. Но первый взнос — её.
Я думала, что это был подарок. Мы никогда не говорили о возврате. Никаких расписок, никаких условий.
Я думала, что мы — семья.
Дальше всё покатилось быстро. Юрист, которого нашла Ирина, объяснил: доказать, что деньги были даром, а не займом, сложно. Суд может встать на сторону свекрови. Раздел квартиры в натуре — значит, продажа и дележ денег. Либо я выкупаю её долю. Сумма — около полутора миллионов.
Полутора миллионов у меня не было.
Я работала бухгалтером в небольшой фирме. Зарплата — пятьдесят две тысячи. После смерти Андрея — один кормилец. Алёша в восьмом классе, Катя в пятом.
Я сидела на кухне и считала на бумажке. Считала, зачёркивала, считала снова. Ничего не выходило.
Совсем ничего.
Позвонила Людмиле сама. Попросила встретиться. Думала — поговорим по-человечески, без юристов. Думала, она посмотрит на внуков и отступит.
Она приехала. Села за тот же стол, где мы пили чай после похорон.
— Людмила Павловна, — начала я, — я понимаю, что вам тяжело. Вы потеряли сына. Но дети…
— Дети не пропадут, — сказала она ровно. — Государство помогает. Пособие по потере кормильца. Материнский капитал у тебя был?
— Был. Мы вложили его в ипотеку.
— Значит, помогло уже. — Она сложила руки на столе. — Марина, я не враг тебе. Но мне семьдесят два года. Пенсия двадцать одна тысяча. Больше у меня ничего нет. Квартира — это всё, что осталось от сына. Это мои старость и похороны.
Я смотрела на неё. Руки у неё были сухие, с выступившими венами. Она не притворялась. Она и правда боялась.
Но я тоже боялась.
— Нам некуда идти, — сказала я тихо.
— Это не мой вопрос, — ответила она.
* * *
Суд тянулся три месяца. Я ходила на заседания после работы, оставляя детей у Ирины. Платила юристу — восемь тысяч в месяц, которых у меня не было. Влезла в долг.
Людмила на заседаниях сидела прямо, в чёрном. Её юрист был молодой, в костюме, говорил уверенно. Мой — пожилой мужчина, добросовестный, но без иллюзий.
— Готовьтесь к худшему варианту, — сказал он мне после второго заседания.
Я готовилась.
Дома старалась держаться. Алёша стал замечать — он умный, всё понимал по телефонным разговорам, по моему лицу. Однажды вечером вышел из комнаты, сел рядом.
— Мам, нас выгонят?
— Не знаю, — сказала я. Не могла врать.
Он кивнул и ушёл обратно. Не заплакал. Это было хуже, чем если бы заплакал.
Катя спрашивала про бабушку Люду. Почему та не приходит. Я говорила — занята. Катя верила.
Ирина помогала как могла. Кормила нас ужинами, давала в долг, искала варианты съёмного жилья. Однушка в нашем районе — сорок пять тысяч в месяц. Это почти вся моя зарплата.
— Может, в область? — предлагала она. — Там дешевле. Дети перейдут в другую школу…
Я кивала и не отвечала.
В апреле суд вынес решение. Квартира делится. Людмила получала право на свою долю. Либо я выкупаю за полтора миллиона в течение шести месяцев, либо квартира выставляется на продажу, деньги делятся.
Полтора миллиона.
Я вышла из суда и встала у входа. Закурила — хотя не курила уже двенадцать лет. Ирина стояла рядом, молчала.
— Ну вот, — сказала я.
— Займём, — сказала она.
— Где? Под какой процент? Я двадцать лет буду отдавать.
Она не ответила. Потому что ответа не было.
Людмила подошла к нам у выхода. Кивнула мне — без торжества, просто как женщина, которая сделала что должна.
— Марина, — сказала она, — у тебя шесть месяцев.
Я затянулась и не ответила.
Шесть месяцев. На квартиру, где Андрей красил стены своими руками. Где Алёша делал первые шаги. Где я рожала Катю — прямо дома, не успела доехать, Андрей принимал сам и орал от страха громче меня.
Шесть месяцев — и всё это чужое.
Деньги я не нашла. Банки отказали — нет залога, нет поручителей с нужным доходом. Знакомые давали по пятьдесят, по сто тысяч — спасибо, но это капля. Мама предложила продать свою дачу в Электроугли — маленькую, шесть соток, деревянный домик. Оценили в восемьсот тысяч. Всё равно не хватало.
В мае Людмила позвонила снова.
— Срок вышел. Готовьте вещи.
Я думала, что у меня ещё есть время. Что ещё что-нибудь изменится. Что она передумает — увидит внуков и передумает.
* * *
Мы уехали в субботу.
Алёша нёс коробки молча, без слёз. Катя тащила рюкзак с игрушками — взяла только самое важное, как я и просила, места мало. В дверях она обернулась и посмотрела на свою комнату. Розовые шторы, которые мы вешали вместе с Андреем три года назад.
— Мам, а шторы?
— Оставь.
Людмила стояла в коридоре. В халате, со скрещенными руками. Я передала ей ключи молча. Она взяла. Не сказала ничего.
Я шла к лифту и думала: вот и всё. Двадцать два года в этой квартире.
Ирина ждала внизу с машиной. Погрузили коробки. Алёша сел на переднее сиденье и уставился в окно. Катя прижалась ко мне — я чувствовала, как она дышит, часто, сдержанно. Не плакала. Держалась.
Я тоже держалась.
Прошло четыре месяца.
Мы живём у Ирины. Дети спят в её комнате, я — на диване за занавеской. По утрам очередь в ванную, по вечерам мы стараемся не мешать друг другу. Ирина ни разу не сказала ничего лишнего. Но я вижу — ей тяжело. Она живёт одна уже восемь лет, привыкла к тишине.
На съёмную квартиру не хватает. Каждый месяц я считаю и каждый месяц не выходит.
Алёша перевёлся в другую школу — старая далеко, на автобусе сорок минут. Он не жалуется. Только стал ещё тише.
Катя иногда спрашивает, когда мы вернёмся домой. Я говорю: скоро. Это неправда. Она, кажется, уже понимает.
Ночью, когда все спят, я лежу и думаю.
Я думала, что двадцать пять лет рядом — это что-то значит. Что семья — это не только кровь, но и жизнь, прожитая вместе. Общая кухня, общие долги, общие дети.
Я думала, что Людмила — пусть и не любила меня никогда — не сможет вот так. Не с детьми.
Я думала, что Андрей нас защитит. Он всегда защищал. Только умер не спросясь.
Кольцо его лежит теперь в коробке из-под обуви — вместе с его часами и фотографией, где мы на море, Алёше три года, Кати ещё нет. Андрей смеётся. Я смеюсь. Море синее.
Я вытащила как-то фотографию. Посмотрела.
Убрала обратно.
Не надо.
Людмила, говорят, сдаёт нашу бывшую квартиру. Сорок восемь тысяч в месяц. Сама живёт в своей двушке в Бибирево. Внукам не звонит.
Я думала, что хотя бы позвонит детям.
Оказалось — нет. И это не удивляет уже. Ничто не удивляет.
Завтра Катя идёт на день рождения к подруге. Попросила купить подарок. Я отложила тысячу рублей ещё с прошлой недели.
Вот и вся моя жизнь сейчас.
Андрей умер. Свекровь забрала квартиру. Дети молчат о том, что им больно. А я лежу за занавеской у подруги и думаю о том, что двадцать пять лет — это не гарантия ничего.
Совсем ничего.
Скажите мне: как бы вы поступили на месте Людмилы? Она защищала свою старость или предала внуков? Напишите в комментариях — мне важно знать, что думают люди.
Если история тронула — поставьте лайк. Здесь каждую неделю выходят новые истории о настоящей жизни.
