Восемь месяцев я не спала нормально ни одной ночи.
Вставала в два, в четыре, в шесть. Кормила. Укачивала. Клала обратно. Снова вставала. Денис спал. Денис работал. Денис устал.
Однажды в субботу я попросила его побыть с Лёшкой два часа. Просто два часа — сходить в душ без спешки, выпить кофе пока горячий, посидеть в тишине.
Он вздохнул. Взял пульт. Положил Лёшку рядом на диван.
Я стояла в дверях ванной и смотрела на них — муж с пивом, ребёнок с погремушкой, телевизор орёт. И вдруг поняла: он не устал от ребёнка. Он устал от меня.
— Марин, ну займись собой уже, — сказал он не оборачиваясь. — Волосы покрась, в спортзал сходи. Ты вообще за собой следишь?
Лёшке было восемь месяцев. Я не спала нормально с октября.
Я закрыла дверь ванной. Села на край ванны. И первый раз за восемь месяцев заплакала не от усталости — от злости.
Я думала, что он хочет помочь. Что беспокоится. Что видит, как мне тяжело, и по-своему пытается сказать: отдохни.
Оказалось, он просто хотел другую жену. Ту, что была до Лёшки. Ту, что следила за собой, смеялась его шуткам, не падала в девять вечера замертво.
Хорошо.
Я займусь собой.
Спортзал нашла рядом с домом — три остановки на автобусе, восемьсот рублей в месяц, тренажёры старые, зато работают.
Записалась в понедельник. В среду пришла первый раз — с Лёшкиной кашей на рукаве и кругами под глазами. Тренер Вика посмотрела на меня без жалости и без осуждения:
— Три раза в неделю. По часу. Больше не нужно.
Я кивнула. Переоделась в раздевалке, глядя на себя в зеркало. Живот после кесарева, грудь тяжёлая, волосы забраны в хвост. Восемь месяцев я не смотрела в зеркало дольше тридцати секунд.
Первую тренировку я еле дотянула. Вторую — тоже. Но пришла на третью.
Денис не спрашивал как. Денис был доволен — жена наконец «занялась собой». По вечерам кивал одобрительно. Один раз даже сказал «молодец».
Я улыбалась. И шла спать.
Прошло три месяца.
Я ходила в спортзал по вторникам, четвергам и субботам. С Лёшкой в это время сидела мама — приезжала на электричке с Выхино, оставалась до вечера, уезжала с банкой борща.
Денис с ребёнком оставаться отказывался.
— Я весь день на работе, — говорил он. — Мне надо отдохнуть.
— А я весь день дома, — отвечала я.
— Ты дома, — соглашался он. — Это другое.
Я больше не спорила. Просто звонила маме.
В спортзале познакомилась с Катей — она тоже пришла после родов, её дочке был год. Мы пили кофе после тренировки в кафе у метро, говорили про всё сразу: про грудное вскармливание, про свекровей, про то, когда последний раз спали больше шести часов.
Дома я не рассказывала про Катю. Не потому что скрывала — просто Денис не спрашивал.
Однажды вечером я открыла ноутбук и написала бывшему работодателю. До декрета я верстала макеты для небольшого издательства — удалённо, по проектам. Написала: готова вернуться на неполную занятость.
Ответили через два дня. Взяли.
Я сказала об этом Денису за ужином.
— Зачем? — спросил он. — Мы же нормально живём.
— Мне нужно.
— Лёшка маленький ещё.
— Я буду работать пока он спит.
Денис помолчал. Потом взял телефон.
Разговор был окончен.
Я мыла посуду и думала: три месяца назад он говорил мне «займись собой». Сейчас злится, что занялась. Что-то в этом было смешное. Или страшное. Я ещё не решила.
Деньги от первого проекта я положила на свою карту. Не его. Свою — ту, что открыла в декрете для кешбэка с детских покупок.
Не сказала.
Он не спросил.
К ноябрю у меня было двадцать две тысячи. Маленькие деньги. Но мои.
На день рождения свекрови Галины собрались все.
Большой стол на кухне, холодец с хреном, селёдка под шубой, запотевшие рюмки. Галина в любимом бордовом платье. Деверь Костя с женой. Какая-то тётя из Балашихи, которую я видела второй раз в жизни.
Я помогала накрывать. Нарезала, носила, расставляла.
Денис сидел в зале с Костей — они смотрели футбол.
Лёшку я держала на руках — он капризничал, резались зубы. Галина предложила взять, я передала. Вернулась на кухню.
За столом стало шумно. Выпили за именинницу. Выпили за здоровье. Костина жена рассказывала что-то про дачу.
Я сидела рядом с Денисом и ела холодец. За окном темнело — ноябрь, пять вечера, уже ночь. В батарее что-то тихонько стучало.
Лёшка уснул у Галины на руках.
И вот тут Денис повернулся к тёте из Балашихи — та спросила про нас, про как живём — и сказал, улыбаясь:
— Живём хорошо. Марина у нас теперь спортом занялась, работает ещё. Я с ребёнком, можно сказать, один.
Тётя из Балашихи сочувственно покачала головой.
Костина жена что-то сказала. Галина засмеялась.
Я сидела и смотрела на его руки. Он держал вилку. Обычная вилка, советская, с завитком на ручке. Я мыла эти вилки каждый раз когда мы приезжали к свекрови. Одиннадцать штук. Я знала это точно, потому что однажды считала — просто так, от усталости.
Одиннадцать вилок.
Три года брака.
Восемь месяцев в одиночку ночью.
И «я с ребёнком один».
В горле встал ком. Не от обиды — от какой-то окончательной ясности. Как когда долго не можешь решить задачу, а потом просто видишь ответ. Тихо. Без драмы.
Я поставила тарелку. Встала.
— Ты куда? — спросил Денис.
— За Лёшкой.
Я подошла к Галине. Взяла сына. Он завозился, открыл глаза, снова закрыл.
— Мы поедем, — сказала я свекрови. — Он устал.
— Так рано? — удивилась Галина.
— Да.
Денис вышел в коридор когда я уже одевала Лёшку.
— Что случилось?
— Ничего.
— Марин.
— Денис, — сказала я спокойно, застёгивая комбинезон на сыне. — Ты только что сказал при всех, что сидишь с ребёнком один. Мне интересно — в какую ночь? В какое утро? Когда именно?
Он молчал.
— Вот и я не помню.
Я взяла сумку. Открыла дверь.
Домой ехала на такси — Лёшка спал в переноске, за окном летел мелкий снег, Варшавка стояла в пробке.
Я смотрела в окно и ничего не чувствовала. Совсем. Как будто что-то внутри наконец выключили — не сломали, а аккуратно повернули тумблер.
Денис приехал через час. Молчал. Лёг спать.
Я сидела на кухне, кормила Лёшку последний раз. За окном снег усилился. Тихо, по-ноябрьски.
Утром Денис пытался говорить. Я слушала. Отвечала коротко. Он говорил про усталость, про работу, про то, что не так выразился.
Я думала про двадцать две тысячи на своей карте. Про Вику в спортзале. Про Катю с кофе. Про то, что первый раз за год я знаю — чего хочу.
Мы не разошлись той ночью. И не на следующей неделе. Всё сложнее.
Но что-то сломалось — тихо, как та вилка с завитком, которую я мыла одиннадцать раз.
Он хотел, чтобы я занялась собой.
Я занялась.
Просто он не подумал, что «собой» — это значит собой. Не им.
Она поступила правильно — или всё-таки перегнула? Уйти с праздника при гостях, когда ребёнок маленький… Или в какой-то момент молчать уже нельзя?
Подписывайтесь — здесь истории, которые не придумаешь
