После родов я поправилась на десять килограммов. Муж сказал, что на таких не смотрит. Я решила, что это моя вина.
Замужем я тринадцать лет. Всё это время старалась: готовила, следила за собой, работала. Мы с Алексеем жили как нормальная семья — не идеально, но нормально. Двое детей, квартира, планы на дачу.
Но после того, как родился Кирилл, что-то сломалось. Не сразу — постепенно. Сначала он просто перестал обнимать. Потом появились взгляды. Потом слова.
Я восемь месяцев морила себя голодом, чтобы он снова посмотрел на меня. А он в это время смотрел на другую.
Весы показали семьдесят четыре. Я сошла с них и не стала смотреть в зеркало.
До беременности было шестьдесят четыре. Десять килограммов — это просто цифра, говорила я себе. Тело только что выносило и родило человека. Ему нужно время.
Кирилл спал в кроватке. За стеной Соня смотрела мультики — тихо, почти неслышно, она вообще стала тихой в последние месяцы. Я вышла из ванной, запахнула халат и пошла на кухню греть смесь.
Алексей пришёл в половине восьмого. Я услышала, как хлопнула дверь, как он снял ботинки, как прошёл мимо кухни в гостиную. Не заглянул. Я подождала минуту и вышла.
— Ужин на плите.
— Угу.
Он смотрел в телефон. Я вернулась на кухню, поставила тарелку на стол и позвала. Он пришёл, сел, взял ложку. Молчание было обычным — мы давно разучились разговаривать за ужином. Но в тот вечер молчание было другим. Он смотрел не в тарелку, а на меня. Так, как смотрят на что-то неприятное.
— Ты бы занялась собой, — сказал он наконец. — Уже семь месяцев прошло.
Я опустила ложку.
— Я занимаюсь. Сплю по четыре часа, встаю к Кириллу, готовлю, убираю.
— Я не об этом.
— А о чём?
Он посмотрел на меня — спокойно, почти устало, — и сказал то, что я потом долго не могла выбросить из головы:
— Я на таких не смотрю, Марин. Понимаешь?
Я понимала.
Кирилл заплакал за стеной. Я встала и ушла к нему. Взяла на руки, прижала, покачала. Он затих. Я стояла у окна — девятый этаж, внизу огни двора, детская площадка в темноте — и думала, что не заплачу. И не заплакала.
Я думала, что он просто устал. Что работа у него тяжёлая, что продажи в январе всегда падают, что стресс делает людей жёсткими. Я думала — пройдёт.
На следующее утро я встала на весы снова. Семьдесят четыре. Посмотрела на своё отражение. Халат, тёмные круги, волосы собраны кое-как. Алексей всегда говорил, что я красивая. Раньше говорил.
Я думала: надо просто постараться.
Позвонила Ирина в субботу — Алексей уехал в спортзал, Соня лепила что-то из пластилина, Кирилл спал.
— Как ты?
— Нормально, — сказала я. — Худею.
Пауза.
— Зачем?
— Как зачем. Хочу прийти в форму.
— Марин, — она говорила медленно, как говорят, когда подбирают слова. — Ты недавно родила. Может, сначала выспишься?
— Ир, всё нормально.
Она помолчала и сказала:
— Он что-то сказал?
Я не ответила. Она поняла и больше не спрашивала. Только в конце разговора, уже прощаясь, добавила:
— Ты слишком много на себя берёшь. Смотри.
Я тогда думала, что она не понимает. Что у неё нет мужа, нет детей, ей легко рассуждать.
Я думала, что знаю свою семью лучше.
Мама позвонила в воскресенье.
— Как Алёша?
— Хорошо.
— Ты следишь за собой? После родов важно быстро прийти в форму. Мужчины это ценят.
— Мама.
— Я не осуждаю. Просто говорю по-хорошему. Мужчина должен гордиться женой.
Я положила трубку и записалась на фитнес. Групповые занятия, вторник и четверг, пока Алексей дома с детьми. Ещё урезала еду: убрала хлеб, картошку, сладкое. Считала калории в телефоне. Каждое утро весы, каждый вечер — ещё раз.
Я думала: это временно. Похудею — и всё встанет на место.
К марту я сбросила три килограмма. Алексей не заметил или не сказал.
К апрелю — ещё два. Он посмотрел однажды за завтраком и кивнул:
— Молодец.
Как собаке, у которой получился трюк.
Я улыбнулась и пошла собирать Соню в школу. Она смотрела на меня из-под чёлки — внимательно, молча. Шестилетние дети чувствуют больше, чем кажется.
— Мама, ты опять не ела?
— Ела, солнышко. Просто не очень голодная.
Она взяла свой бутерброд и откусила. Не спросила больше. Только смотрела.
Я думала, что дети не замечают таких вещей. Ошибалась.
В мае был срыв. Я приехала к Ирине — Кирилла взяла с собой, он спал в переноске. Ирина сварила кофе, поставила на стол печенье. Я смотрела на него двадцать минут, а потом взяла штуку. Потом ещё. Потом полпачки.
— Ешь, — сказала Ирина спокойно. — Нормальный человек так не может.
— Я могу.
— Марин. Ты не спишь, работаешь на удалёнке и не ешь. Ради чего?
Я знала ради чего. Но вслух это звучало бы глупо.
— Он изменяет, — сказала Ирина. Не спросила — сказала.
Я поперхнулась кофе.
— С чего ты взяла?
— Интуиция.
— Это не доказательство.
— Нет. Но ты сама чувствуешь, правда?
Я не ответила. Взяла Кирилла из переноски — он завозился — и стала его качать. Ирина смотрела на меня и молчала.
Я думала, что она ошибается. Что просто хочет меня встревожить. Что ревнует — у неё нет семьи, вот и придумывает.
Домой я вернулась и снова села на диету. Жёстче, чем раньше.
Это было моей ошибкой — не первой и не последней. Я выбрала голод вместо разговора. Выбрала цифру на весах вместо вопроса мужу. Думала: сначала похудею, потом поговорим. Когда я буду в форме, он снова увидит меня. А там разберёмся.
Разговор откладывался. Килограммы уходили. Что-то другое уходило тоже — но я не хотела это называть.
Алексей в те месяцы приходил домой позже обычного. Я спрашивала — он говорил: клиенты, отчёты, встречи. Я кивала. Он шёл в душ. Ужинал. Ложился с телефоном.
Однажды ночью — Кирилл снова не спал — я встала, прошла мимо спальни. Алексей лежал, телефон светился в темноте. Он убрал его под подушку, когда я заглянула.
— Не спишь? — спросила я.
— Читаю.
Я кивнула и пошла к Кириллу.
Я думала — работа. Я думала — устал. Я думала ещё много чего.
К августу я весила шестьдесят пять килограммов. Минус девять за восемь месяцев. Я нашла в шкафу синее платье, которое не надевала с тридцати пяти, и влезла в него.
Вышла на кухню. Алексей пил кофе, смотрел в ноутбук.
Он поднял глаза. Посмотрел. Отвёл взгляд.
— Куда-то собираешься?
— Никуда. Просто надела.
— А. — Он вернулся к ноутбуку.
Я стояла в дверях кухни в синем платье и понимала, что ждала другого. Что-то внутри сжалось — тихо, без слов.
Вечером, когда дети уснули, я села рядом с ним на диване.
— Лёш.
— М.
— Ты меня вообще видишь?
Он отложил телефон. Посмотрел — не на меня, куда-то мимо.
— В смысле?
— В прямом. Я восемь месяцев… — Голос дрогнул. Я сжала зубы. — Я старалась. Ты вообще замечаешь?
— Марин, я устал. Давай не сейчас.
— А когда?
— Не знаю. Не сейчас.
Он встал и ушёл в спальню. Дверь закрылась — не хлопнула, просто закрылась. Это было хуже.
На следующий день я позвонила Ирине.
— Ты была права, — сказала я. — Что-то не так.
— Поговорила с ним?
— Попробовала.
— И?
— Он устал.
Ирина помолчала.
— Марин, ты похудела на девять кило. Ты себя в зеркале видишь?
— Вижу.
— И?
— И он всё равно смотрит сквозь меня.
— Потому что дело не в весе. Я тебе говорила.
Я знала, что она права. Но принять это означало признать, что восемь месяцев голода, срывов, утренних весов, отказа от хлеба — всё это было не ради семьи. Это было ради человека, которому я уже была не нужна. Такая мысль не укладывалась.
Ногти впились в ладонь.
— Он не изменяет, — сказала я. — Я бы знала.
Ирина не ответила. Это было хуже любых слов.
Сентябрь. Алексей сказал, что в пятницу задержится — клиент из другого города, встреча, потом ужин.
— Поздно вернёшься?
— Не знаю. Не жди.
Я не ждала. Уложила детей, вымыла посуду, легла.
Он пришёл в половине двенадцатого. Я не спала, но глаза закрыла. Слышала, как он тихо разделся, повесил куртку в коридоре, прошёл в ванную. Долго шумела вода.
Я лежала и думала: скажи мне, что всё хорошо. Просто скажи.
Он лёг. Не прикоснулся. Через десять минут — ровное дыхание.
Я смотрела в потолок.
В субботу утром Алексей уехал в спортзал.
Кирилл капризничал, я взяла его на руки и пошла в коридор — поискать соску, которую Соня куда-то затащила. Открыла шкаф. Пошарила по карманам его куртки.
Соска нашлась в кармане Сониной кофты.
А в кармане куртки Алексея — бумажный прямоугольник. Ресторанный чек.
Я взяла его автоматически. Посмотрела.
Пятница. Ресторан на Садовом, не из дешёвых. Два бокала вина. Горячее на двоих. Десерт.
Время: 20:14 — 22:38.
Сумма.
Я стояла в коридоре. Кирилл возился у меня на руках, тянул пальцы к чеку. Я убрала бумажку. Поставила сына в манеж. Вернулась в коридор.
Куртка висела на крючке. Обычная чёрная куртка, он носит её третий год. Я знаю эту куртку — штопала подкладку прошлой зимой.
Я думала, что когда узнаю — буду кричать. Или плакать. Или схвачу телефон и позвоню ему прямо сейчас.
Я не делала ничего.
Просто стояла.
Пятница. Он сказал — клиент. Встреча. Ужин деловой. Не жди.
Я не ждала.
А он был в ресторане. С кем-то. Вино, горячее, десерт. Два часа двадцать четыре минуты.
Ноги не подкосились. Земля не ушла. Просто стало очень тихо — внутри и снаружи, как будто выключили звук.
Из комнаты выбежала Соня в пижаме.
— Мама, там мультик начался, можно?
— Можно.
Она умчалась. Я смотрела ей вслед.
Шесть лет. Она всё слышит, всё чувствует. Притихла ещё осенью — я думала, возраст такой. А она просто видела то, чего я не хотела видеть.
Я вернулась в ванную. Встала перед зеркалом.
Шестьдесят пять килограммов. Минус девять. Восемь месяцев.
Я смотрела на себя — ключицы, которых раньше не было, синее платье на вешалке за спиной, тёмные круги, которые так и не прошли. Смотрела долго.
Я думала, что стараюсь ради семьи.
Я думала, что он заметит.
Я думала, что всё дело в килограммах.
А он просто нашёл другую. Тихо, без скандала, пока я считала калории и вставала к Кириллу в три ночи и штопала подкладку его чёрной куртки.
Прошло три недели.
Я не сказала ему ничего. Сначала ждала, что скажет сам. Потом поняла — не скажет. Потом перестала ждать.
Сижу сейчас на кухне. Дети спят. За окном темно, октябрь, рано темнеет. Алексей в спальне с телефоном — как всегда.
На столе передо мной чашка чая. Несладкого — я до сих пор не ем сахар. Привычка осталась.
Я думаю о восьми месяцах. О весах в шесть утра. О полпачки печенья у Ирины. О синем платье, в которое я наконец влезла. О том, как он посмотрел — и отвёл взгляд.
Я думала, что если похудею, он вернётся ко мне.
Оказалось, он уже давно ушёл. Просто не вышел из квартиры.
Я отдала ему девять килограммов, восемь месяцев и последние остатки того, что раньше называла уважением к себе.
А он в это время заказывал десерт на двоих.
Чай остыл. Я не допила.
Скажите: если бы вы нашли такой чек — вы бы сразу поговорили? Или тоже не знали бы, с чего начать?
Если история отозвалась — поставьте лайк. Здесь истории о настоящей жизни, без прикрас.
