Двадцать два года я объясняла мужу одно и то же. Спокойно. Со слезами. Через книги и психолога. По одному слову — чтобы точно дошло. Не дошло.
Андрей хороший муж. Не пьёт, не изменяет, зарабатывает. Когда мне плохо — сразу ищет решение. Поломался кран — чинит. Поругалась с начальником — объясняет, как написать заявление. Заболела мама — составил список врачей за двадцать минут.
А я стояла рядом и плакала. И он не видел.
Я думала — если объяснить правильно, он поймёт. Двадцать два года объясняла. Правильно.
Тот вечер был самым обычным.
Я вернулась домой в половине восьмого — автобус застрял в пробке на выезде из города, ноги гудели, голова тоже. На работе с утра разбирались с актом сверки, который контрагент прислал с ошибками, и наш директор зачем-то решил, что виновата я. Сорок минут объяснений, распечатки, таблицы. В итоге оказалось — его собственный менеджер напутал. Директор ничего не сказал. Просто вышел.
Андрей сидел на кухне с кофе и телефоном. Поднял голову:
— Как ты?
— Устала. — Я поставила сумку, сняла куртку. — Сегодня Барсуков опять на меня всё свалил. Акт сверки, там была их ошибка, а он на меня давил час.
Андрей отложил телефон.
— Надо было сразу документально зафиксировать. У тебя переписка с их менеджером есть?
— Есть.
— Ну и всё. Завтра отправь ему на почту, чтобы письменно подтвердил. Хочешь, помогу составить?
Я открыла холодильник. Стояла и смотрела на полки.
— Не надо.
— Ир, это просто, я покажу как —
— Я сказала — не надо.
Он замолчал. Я достала контейнер с гречкой, поставила в микроволновку. Он вернулся к телефону.
Мы поужинали почти молча. Он рассказывал что-то про коллегу, который накосячил с проектом — я слушала вполуха, кивала. Потом мыла посуду, он смотрел новости. Всё как обычно.
В кровати я лежала на своём краю и думала: ну вот опять. Я просто хотела, чтобы он сказал — да, это несправедливо, тебе было неприятно, я понимаю. Три слова. Просто три слова.
Я думала — может, я сама виновата. Говорю не так. Не в тот момент.
Мы женаты двадцать два года. Катя давно живёт отдельно, снимает комнату с подругой, учится на третьем курсе. Дома тихо. Раньше я думала, что когда она уедет — мы наконец начнём разговаривать. По-настоящему. Вдвоём, без суеты.
Разговариваем. Только не так.
Андрей умеет всё. Он поменял смеситель на кухне, не вызывая сантехника. Когда у меня была просрочена медкомиссия, он за один вечер разобрался, куда ехать и что брать. Когда Катя в девятом классе плакала из-за оценок — он сел с ней и составил план подготовки к ОГЭ. Через месяц она сдала.
Он решает проблемы. Это его способ любить.
Я знаю это. Я читала про это — про разные языки любви, про мужское и женское в коммуникации. Я даже давала ему книгу. Он прочитал. Сказал: интересно. И на следующий день, когда я пришла домой расстроенная, снова предложил помочь написать докладную.
Я думала — он не понял книгу. Надо объяснить живыми словами.
Объясняла. Много раз. По-разному.
Он кивал. Говорил: да, я понял, ты хочешь, чтобы я просто слушал. И слушал — минуту, две. А потом всё равно: «Но ведь можно же сделать вот так…»
Той ночью я долго не могла уснуть. За окном гудела стройка — у нас в квартале третий год что-то строят. Андрей спал ровно, дышал тихо.
Я смотрела в потолок и думала: может, это я чего-то хочу невозможного. Может, так и должно быть — рядом, но каждый сам по себе.
Может, это нормально.
* * *
Мама позвонила в четверг, в половине третьего дня.
Я услышала её голос — и сразу поняла: что-то не так. Говорила медленно, запиналась. Сказала, что с утра сильно болит голова, тошнит, и что скорую она не вызывала, не хотела беспокоить.
Ей семьдесят два года.
Я вызвала скорую сама, прямо с работы. Потом позвонила на мамин номер соседке тёте Зине — попросила зайти, побыть рядом. Схватила сумку. Света крикнула вслед: «Ир, ты куда?» Я уже была в коридоре.
Андрей работал в соседнем квартале. Я сама не знаю, зачем поехала к нему — скорая мчала к маме, тётя Зина была рядом, мне надо было просто ехать в больницу. Но я поехала к нему.
Зашла в их офис. Он вышел в коридор. Я, видимо, была совсем белая — он сразу шагнул ко мне:
— Что случилось?
И я заплакала прямо там, в коридоре, у стеклянных дверей. Сказала про маму. Он обнял меня. Крепко. Я думала — вот, он здесь, он рядом, всё будет хорошо.
Он держал меня секунд тридцать. Потом достал телефон.
— Подожди. У меня есть знакомый невролог в областной, сейчас позвоню.
Я слышала, как он говорит: «Привет, слушай, тут мама жены, симптомы такие-то, куда лучше везти…» Писал что-то в заметках. Потом повернулся ко мне:
— Значит, смотри. Скорая, скорее всего, повезёт в первую городскую. Там неврология слабая. Если что — я договорился, можно перевезти в областную, там лучше оборудование. Вот номер, позвони как приедешь туда.
Я смотрела на него.
— Андрей.
— И ещё — у мамы есть полис ОМС? Надо взять с собой, иначе потом будут проблемы с документами —
— Андрей. — Голос не слушался. — Мне не нужен номер. Мне нужно, чтобы ты просто… просто побыл рядом. Не звонил. Не решал. Просто — рядом.
Он посмотрел на меня.
— Ира, я пытаюсь помочь.
— Я знаю.
— Мама в скорой, надо действовать —
— Знаю. — Я вытерла щёки. — Я сама поеду.
В больнице я просидела три часа на пластиковом стуле в коридоре. Андрей приехал через час после меня — принёс кофе из автомата, сел рядом. Молчал. Я держала стаканчик двумя руками.
Мама получила плановую госпитализацию. Давление, ничего критического. Выдохнула.
Мы ехали домой в машине, и я решила: надо поговорить сейчас. Я устала прятать. Объяснила ещё раз — спокойно, по-человечески. Что мне не нужны решения. Что мне нужно присутствие. Что когда мне больно, я хочу, чтобы он просто был рядом и слышал.
Он слушал. Смотрел на дорогу. Сказал:
— Я понял. Прости. Я просто… я не умею иначе. Но я постараюсь.
Я думала — вот оно. Наконец.
Дома он заварил чай. Спросил: как я. Я сказала — устала, страшно было. Он кивнул. Помолчал.
Потом встал, принёс листок.
— Я тут выписал, к каким врачам маме надо будет сходить после выписки. Кардиолог, невролог плановый, сдать анализы. Вот список.
Список.
Я взяла листок. Положила на стол. Пошла в ванную и закрылась на защёлку.
Сидела на краю ванны и думала: он не понял. Он никогда не поймёт. Просто теперь он умеет говорить правильные слова перед тем, как дать список.
* * *
Свете я рассказала через неделю.
Мы пили кофе в обед — вышли из офиса, сели на лавке у торгового центра напротив. Она слушала молча, не перебивала. Я рассказала про больницу, про коридор, про список.
Потом помолчала и сказала:
— Ир. Ты двадцать два года его учишь.
— Он старается —
— Он выучил слова. — Она говорила спокойно, без злости. — «Я понял, прости, я постараюсь» — это слова. Он их выучил. Как алгоритм. Но внутри у него ничего не поменялось.
— Ты не знаешь его.
— Может. — Она допила кофе. — Но я знаю тебя. И вижу, что ты этот разговор ведёшь с ним уже лет пятнадцать.
Я шла обратно в офис и злилась. На Свету. На себя. На то, что она, возможно, права.
Вечером я пришла домой и решила: последний раз. Скажу всё. По-настоящему. Не объяснение, не урок — просто правда.
Андрей был на кухне, что-то разогревал. Я села за стол. Сказала:
— Мне надо поговорить.
Он выключил плиту. Сел напротив. Смотрел на меня.
Я говорила долго. О том, что устала быть одна рядом с ним. О том, что когда мне больно, а он достаёт телефон — я чувствую себя задачей, которую надо решить. О том, что двадцать два года жду, когда он просто скажет: мне жаль, это тяжело, я рядом.
Он молчал. Долго.
Потом у него задрожал голос:
— Ира. Я боюсь тебя потерять.
Он плакал. По-настоящему. Я смотрела на него и думала: может, Света ошибается. Может, он слышит. Вот же — слышит.
— Я не хочу так, — сказал он. — Я не понимал. Правда не понимал.
— Я знаю, — сказала я.
Мы долго сидели молча. Потом он встал, обнял меня сзади. Я накрыла его руки своими.
Я думала — это начало. Наконец.
Три дня всё было иначе. Он спрашивал: «Как ты?» — и ждал ответа. Не предлагал решений. Просто сидел рядом.
На четвёртый день я пришла домой в плохом настроении — без причины, просто накопилось. Сказала ему об этом. Он кивнул. Помолчал. Потом:
— Ты поела? Там в холодильнице суп. И ещё — ты записалась к врачу, ты же говорила, что давление скачет? Надо не откладывать.
Я не ответила. Пошла в комнату.
Легла на кровать. Уставилась в потолок.
За стеной соседи делали ремонт — третью неделю, каждый вечер дрель. Андрей пришёл через десять минут, встал в дверях:
— Ты обиделась?
— Нет.
— Я что-то сделал не так?
— Нет, Андрей. Всё так.
Я повернулась к стене.
Он ушёл. Я слышала, как он сел в гостиной, включил телевизор.
И вот тогда я поняла. Не разозлилась, не расплакалась. Просто — поняла. Чётко и холодно, как таблица в Excel.
Он не изменится. Не потому что не хочет. Просто он — такой. Это его устройство. Он будет плакать на кухне, говорить правильные слова, стараться три дня — и снова спрашивать, поела ли я, вместо того чтобы спросить, что у меня на душе.
Двадцать два года.
Я думала — если объяснить правильно, он поймёт.
Я объясняла правильно.
* * *
Прошло полгода.
Я живу в съёмной однушке на другом конце города. Пятый этаж, без лифта — хотя уже не замечаю. Хозяйка поклеила обои ещё в нулевых, на кухне пахнет чужим. Я привезла свою кофеварку, любимую кружку, плед с дивана. Остальное — казённое.
Мама знает. Катя знает. Катя звонит раз в неделю, говорит осторожно, будто идёт по льду. Один раз сказала: «Пап очень переживает.» Я сказала: «Знаю.» Больше к этому не возвращались.
Андрей пишет. Почти каждый день.
Сначала были длинные сообщения — про то, что понял, что изменился, что ходит к психологу. Я читала и верила почти. Потом он написал: «Я составил список того, что буду делать иначе.» Я перечитала эту фразу три раза.
Список.
Даже сейчас — список.
Я думала, что уйти будет страшно. Что развалюсь. Что без него не смогу просто жить — готовить, ездить на работу, засыпать одна.
Оказалось — могу. Это, наверное, самое страшное открытие: что можно.
По вечерам тихо. Никто не спрашивает, поела ли я и записалась ли к врачу. Никто не составляет план. Я сижу на кухне с кофе, смотрю в окно, думаю о чём хочу.
И иногда — очень редко — мне хочется, чтобы кто-то спросил: «Как ты?»
И потом замолчал. Просто ждал.
Не предлагал решения. Не звонил знакомому врачу. Не напоминал про анализы.
Просто — был рядом.
Я думала, что это не так много. Что это простая вещь — слышать человека рядом. Что за двадцать два года он мог бы научиться.
Не научился.
Андрей написал вчера. Длинное сообщение. В конце — снова список шагов, как мы могли бы начать заново. Пункты пронумерованы.
Я держала телефон и смотрела на экран. Он старался. Он и сейчас старается — по-своему. Составляет план. Нумерует пункты. Это его способ сказать: я хочу тебя вернуть.
Я его поняла.
Просто слишком поздно.
Написала одно слово: «Нет.» Телефон положила экраном вниз.
За окном темнело. Кофе остывал. В соседней квартире что-то смотрели — сквозь стену слышался телевизор.
Я сидела и думала: двадцать два года я учила его слышать меня. Двадцать два года он учился говорить правильные слова.
Мы оба старались.
Только не друг для друга.
А вы встречали такое — человек рядом, а одиноко? Или, может, сами были на его месте — хотели помочь, а оказалось не то? Напишите в комментариях — интересно, как это бывает у других.
Если узнали себя — поставьте лайк и подпишитесь. Пишу о том, что бывает в жизни по-настоящему.
