Праздничный ужин на двоих
Свечи я зажгла в семь. К восьми они оплыли наполовину. В девять я выключила духовку — курица внутри давно дошла, но смысла держать уже не было. Сидела за накрытым столом одна и смотрела на его тарелку.
Пустую.
Телефон лежал рядом. Я не брала его в руки. Если позвоню — значит, напоминаю. А он должен был помнить сам.
Мы прожили вместе десять лет. Десять лет — это не срок, это целая жизнь. Я думала, что за это время человек становится частью тебя. Что он чувствует, когда тебе плохо. Что не надо объяснять — зачем накрыт стол, почему горят свечи, почему жена сидит одна в день своего рождения.
Он пришёл в двадцать два ноль три.
Я слышала, как щёлкнул замок. Как он снял куртку в прихожей. Как прошёл на кухню — и остановился на пороге.
— О, — сказал Андрей. — Ты что-то отмечаешь?
Вот тут у меня и кончилось что-то внутри. Не взорвалось — именно кончилось. Тихо. Как заканчивается вода в кране.
Десять лет. И «ты что-то отмечаешь».
Я не ответила сразу. Смотрела на свечной огарок — он догорал, воск стекал на скатерть, которую я гладила утром специально. Думала: вот сейчас скажу. Скажу всё. Про свечи, про курицу, про восемь лет молчания, про то, как ждала.
* * *
Утром я встала в половину восьмого. Андрей ещё спал — суббота, он всегда спал до десяти. Я не будила. Думала: проснётся, вспомнит, скажет. Может, даже приготовит завтрак. Он умел делать яичницу — хорошую, с помидорами и зеленью.
Но я не сказала ему об этом. Он должен был догадаться сам.
Пока он спал, я съездила на рынок. Купила курицу, лимоны, розмарин. Взяла бутылку хорошего вина — не дешёвого, того, которое мы пили на нашу первую годовщину. Продавщица в винном сказала: «Хороший выбор, по праздникам самое то». Я кивнула и улыбнулась.
Дома достала скатерть. Ту, льняную, которую мы купили вместе в Суздале — семь лет назад, в единственную нашу совместную поездку. Выгладила. Постелила.
Андрей вышел на кухню в начале одиннадцатого. Увидел меня у плиты, спросил: «Что готовишь?» Я сказала: «Курицу». Он кивнул, налил себе кофе и ушёл в комнату — смотреть футбол.
Я стояла у плиты и мариновала мясо. Руки пахли лимоном и розмарином. За стеной гудел телевизор.
Я думала: ничего. Вечером увидит стол — поймёт. Не может не понять.
* * *
В четыре часа Андрей заглянул на кухню снова. Я уже накрывала на стол — расставляла тарелки, раскладывала вилки.
— Куда-то идём? — спросил он.
— Нет.
— А почему скатерть?
Я обернулась. Посмотрела на него. Он смотрел на меня — спокойно, без тени понимания. Просто спрашивал.
— Андрей. Какое сегодня число?
Он помолчал секунду.
— Девятнадцатое… — И потом, чуть медленнее: — А, день рождения у Колькиной жены, что ли? Надо позвонить.
У меня похолодели руки. Я положила вилку на стол — тихо, аккуратно, чтобы не звякнула.
— У Колькиной жены, — повторила я.
— Ну, или нет? — Он уже потянулся к телефону. — Погоди, дай вспомню…
— Андрей.
— Что?
Я молчала. Смотрела на него. Ждала — вот сейчас, вот через секунду — что-то изменится в его лице. Щёлкнет. Дойдёт.
Он смотрел на меня вопросительно.
Ничего не щёлкнуло.
— Это мой день рождения, — сказала я наконец.
Секунда тишины. Две.
— Блин, — сказал он. Не извинился — просто «блин». — Слушай, я закрутился совсем, там на работе эта история с тендером… Ну, давай сходим куда-нибудь? Прямо сейчас? Оденься, поедем в ресторан.
— Я три часа готовила.
— Ну и поедим здесь тогда, — он развёл руками. — Я же не знал, Марин.
Вот это «я не знал» встало в горле комом.
Не знал. Десять лет живём. Каждый год девятнадцатого марта. Не знал.
Я думала: скажи хоть что-нибудь настоящее. Скажи — прости, я скотина, это важный день, я должен был помнить. Скажи что угодно — но живое.
Он налил себе воды из-под крана и сел за стол.
— Ну что смотришь? Садись, поедим твою курицу, всё нормально.
«Всё нормально» — его любимые слова. Я слышала их восемь лет. Когда я плакала ночью — всё нормально. Когда говорила, что устала — всё нормально. Когда просила побыть рядом просто так, без причины — всё нормально, иди ложись.
Я сидела напротив него и наблюдала, как он накладывает себе курицу. Аккуратно. Выбирает кусок получше.
— Вкусно, — сказал он. — Ты хорошо замариновала.
За окном начинало темнеть. На столе горели свечи.
Он ел и смотрел в телефон.
* * *
Потом он сказал, что его зовут ребята — посмотреть вторую игру, у Кольки дома.
Просто сказал. Спокойно. Как будто ничего не было. Ни свечей, ни скатерти, ни трёх часов у плиты.
Я не помню, как встала. Помню только — в руках была тарелка. Я несла её к раковине, и думала почему-то о том, что воск со скатерти плохо отстирывается. Нужно срочно положить в холодную воду. Нужно успеть, пока не засохло.
Вот о чём я думала.
Не о том, что муж уходит в мой день рождения. А о скатерти. О холодной воде. О пятне от воска.
— Марин, ты не против?
Голос донёсся из прихожей. Он уже надевал куртку.
В кухне пахло розмарином и свечным дымом — одна свеча только что догорела. Тихо щёлкнул и потух фитиль. За окном проехала машина, плеснула светом по стене — и снова темно.
Я стояла у раковины. Вода текла. Холодная, я не меняла.
— Ты не против? — повторил он.
И тут я сказала. Не крикнула — сказала. Ровно.
— Я десять лет жду, что ты почувствуешь. Что догадаешься. Что придёшь и просто обнимешь — без повода. Что заметишь, когда мне плохо.
Он замолчал в прихожей.
— Марин…
— Ты не читаешь мысли. Я знаю. Но ты и не смотришь на меня. Десять лет — и ты не смотришь.
Он вернулся на порог кухни. Встал. Куртка уже на нём.
— Ты никогда не говорила.
Три слова.
Я открыла рот.
И закрыла.
Потому что он был прав.
Я не говорила. Ждала. Молчала. Верила, что любовь — это когда не надо объяснять. Что если любит — почувствует. А он не чувствовал. И я всё равно молчала. Год. Два. Восемь.
— Почему ты молчала? — спросил он. Не с упрёком — с недоумением. Настоящим.
Я смотрела на него и не знала ответа.
* * *
Он ушёл к Кольке. Не сразу — постоял ещё минуту на пороге, сказал: «Давай завтра поговорим нормально». Я кивнула.
Дверь закрылась.
Я выключила воду. Сняла скатерть — аккуратно, стараясь не рассыпать крошки. Замочила в тазу. Воск отойдёт, если холодная вода. Так говорила мама.
Потом убрала со стола. Вымыла тарелки. Поставила бокалы в шкаф — оба чистых, мы так и не открыли вино.
Села на табурет у окна.
За окном горели фонари на Садовой. Внизу кто-то выгуливал собаку — маленькую, рыжую, она тянула поводок и не хотела идти домой. Хозяйка терпеливо ждала.
Я думала: он прав. Я никогда не говорила. Я хотела, чтобы догадался. Думала — если любит, поймёт. А он не понимал. И я решила, что не любит. Но, может, он просто другой. Может, он всю жизнь ждал, что я скажу. И тоже не понимал — почему молчу.
Десять лет двое молчат. И каждый ждёт.
Я взяла телефон. Набрала его номер. Он ответил после второго гудка — в трубке шумел телевизор, Колькин голос.
— Марин?
— Андрей. Я хочу сказать тебе кое-что. Не завтра — сейчас.
Он помолчал.
— Говори.
Я смотрела в окно. Рыжая собака наконец согласилась идти домой.
— Мне плохо. Уже давно. И я хочу, чтобы ты знал.
Я нажала отбой.
Правильно ли? Не знаю. Поздно ли? Может быть. Но по-другому я не умела. Училась только сейчас — в сорок семь, в свой день рождения, за чистым столом без скатерти.
А вы как думаете — кто виноват больше: тот, кто не замечает, или тот, кто молчит и ждёт?
❤️ Подписывайтесь — здесь честные истории без прикрас 💞
