Я накрыла стол на двоих. Первый раз за двадцать два года.
Обычно мы встречали Новый год у свекрови Валентины. Все её дети, внуки, золовки с мужьями — человек двадцать в трёхкомнатной квартире на Войковской. Шум, тесно, Валентина командует кто где сидит. Я мыла посуду до двух ночи, пока остальные смотрели телевизор.
В этом году я попросила по-другому. Просто сказала Игорю: давай вдвоём. Как в девяносто девятом, когда нам было по двадцать пять и мы снимали комнату на Таганке.
Он подумал. Кивнул.
Я не ожидала, что так обрадуюсь этому кивку. Весь декабрь готовилась — купила живую ёлку, нашла в кладовке старые игрушки, сварила холодец по своему рецепту. Впервые — по своему.
Тридцать первого декабря в шесть вечера квартира была украшена. Стол накрыт. Платье — то синее, которое Игорь когда-то любил.
Я думала, что он помнит. Тот Новый год на Таганке, когда мы встречали вдвоём и танцевали на кухне под магнитофон.
Игорь пришёл с работы в восемь. Поцеловал в щёку. Сел к телефону.
В десять я вышла из ванной и услышала его голос на кухне.
* * *
Мы поженились в две тысячи втором. Игорю было двадцать восемь, мне двадцать семь. Снимали тогда уже нормальную однушку на Таганке — не комнату, а целую квартиру. Казалось, жизнь начинается.
Первые годы Новый год встречали сами. Потом родился Антон. Потом Валентина стала болеть — «одной страшно, дети должны быть рядом». Потом это стало нормой. Я перестала замечать, что мы не бывает вдвоём на праздниках уже лет пятнадцать.
Антон в этом году остался у друзей — ему двадцать, у него своя жизнь. Я позвонила свекрови заранее, сказала: не приедем, хотим побыть вдвоём. Валентина помолчала. Потом сказала: «Ну как знаешь, Марина.»
Интонация была та самая. Я её знаю наизусть. «Ну как знаешь» — это значит «ты плохая невестка и я это запомню».
Я всё равно не отступила.
Тридцать первого встала в восемь утра. Сварила холодец — настоящий, на свиных ножках, восемь часов. Сделала оливье, но без горошка из банки — с варёным, как Игорь когда-то просил. Купила бутылку хорошего шампанского и бутылку красного. Зажгла свечи в семь вечера, когда стемнело.
Стол получился красивый.
* * *
Игорь пришёл без пяти восемь. Снял куртку, глянул на стол.
— Ого. Накрутила.
— Старалась, — сказала я.
Он улыбнулся. Вроде бы. Взял телефон и ушёл в комнату — «пять минут, рабочее».
Я стояла на кухне. Убрала лишнюю вилку. Поправила свечу. Подумала: может, надеть то синее платье сейчас, пока он не вышел — чтобы удивить.
Пошла в ванную переодеться.
Пока застёгивала молнию, услышала его голос. Игорь говорил по телефону в коридоре — наверное, вышел из комнаты, не слышал как я пошла. Говорил негромко, но в нашей маленькой квартире слышно всё.
— Мам, ну что я тебе скажу… — голос усталый, тихий. — Марина опять со своими затеями. Накрыла тут, свечки, всё такое…
Я замерла.
— Да нет, я понимаю. Скучно у неё как-то всё. Пресно.
Я стояла у зеркала. Молния застёгнута до середины.
— Слушай, мам, а можно я к вам подскочу? Хоть часам к двенадцати. Тут до вас полчаса, успею.
Пауза. Голос свекрови я не слышала, но ответ Игоря всё мне объяснил.
— Ну и хорошо. Скажи Надьке, пусть моё место за столом оставит.
Он засмеялся.
Я думала, что ослышалась. Открыла дверь ванной — тихонько, на сантиметр. Нет. Всё верно.
— Ладно, мам, я попозже выйду, чтобы она не сразу поняла. Ну там скажу — за машиной спустить надо, что-то такое.
Молчание.
— Целую. До скоро.
Я закрыла дверь обратно.
Синее платье висело на крючке. Я смотрела на него. Долго смотрела.
Потом всё-таки застегнула молнию до конца. Не знаю зачем.
Вышла из ванной. Игорь сидел на диване с телефоном. Поднял глаза.
— О, ты переоделась.
— Переоделась, — сказала я.
Он ничего не заметил. Ни в голосе, ни в лице. Или сделал вид.
* * *
В половине десятого Игорь встал из-за стола. Мы уже поели — холодец он похвалил, оливье сказал «нормально». Выпили по бокалу. Разговор не клеился — говорили про Антона, про соседей, которые затеяли ремонт прямо к праздникам.
— Слушай, — сказал он, — я спущусь, посмотрю машину. Что-то она вчера странно завелась.
Я кивнула.
Он надел куртку. Не пуховик — куртку. На улице было минус двенадцать.
Я смотрела на его руки, которые застёгивали пуговицы. Эти руки я знаю двадцать пять лет. Как они держат ложку. Как листают телефон. Как застёгивают пуговицы перед тем как уйти.
На плите тихо булькал чайник. Я не помню, когда включила.
За окном — огни дома напротив. Там тоже накрытые столы, тоже свечи, тоже кто-то ждёт двенадцати.
Я вдруг подумала про ту комнату на Таганке. Линолеум с трещиной у входа. Магнитофон «Весна» на подоконнике. Мы тогда купили одну бутылку советского и пачку мандаринов. Больше денег не было.
Лучший Новый год в моей жизни.
Игорь натянул шапку.
— Ты долго? — спросила я.
— Нет, — сказал он. — Минут двадцать.
Он не посмотрел мне в глаза.
Дверь закрылась.
Тихо.
Совсем тихо.
Только чайник.
Я сидела за накрытым столом в синем платье. Свечи горели. Холодец стоял нетронутый — мы почти не ели, говорили. Бокал Игоря — с отпечатком губы сбоку.
Я думала, что буду плакать.
Не заплакала.
* * *
Без четверти двенадцать я убрала его прибор. Аккуратно — тарелку в раковину, бокал рядом.
Налила себе шампанского.
Включила телевизор — то самое «Иронию судьбы», которую Игорь терпеть не может. Говорит: пошлятина и занудство. Я смотрю её каждый год, пока он смотрит у свекрови «Голубой огонёк».
Я думала, что мне будет плохо. Что буду сидеть и ждать звонка, объяснений, извинений.
Не ждала.
Телефон положила экраном вниз.
В двенадцать ноль-ноль за окном ударили салюты. Я подняла бокал. Одна. За столом с холодцом и оливье, в синем платье, с «Иронией судьбы» на экране.
Выдохнула.
Игорь позвонил в половине второго. Я не взяла трубку.
Утром первого января он вернулся тихо, открыл ключом дверь, лёг. Я не спала. Лежала и слушала его дыхание и думала: вот оно и всё, Марина. Вот и вся ваша жизнь.
Не злость. Не слёзы. Просто — ясность.
Я встала. Сварила кофе. Сидела у окна, смотрела на занесённый снегом двор.
Впервые за двадцать два года я встретила Новый год так, как хотела.
Одна — но по-своему.
