Муж отдал два миллиона — деньги, которые я копила восемь лет — брату. Без моего ведома. Пока я экономила на колготках и ездила к маме раз в год вместо двух.
Мы прожили вместе двадцать пять лет. Я думала, что знаю этого человека. Думала, что у нас всё честно: он зарабатывает, я считаю, вместе решаем. Без скандалов, без претензий. Думала, что это и есть нормальный брак.
Оказалось, что пока я думала — он просто делал, что хотел. Молча. Годами.
Теперь у меня нет денег, нет мужа и нет той квартиры, которую мы с дочкой столько раз представляли вслух. Осталась только съёмная комната и вопрос, на который у меня нет ответа: как я столько лет ничего не замечала?
Борщ я поставила ещё в шесть. К семи он был готов, хлеб нарезан, стол накрыт. Андрей пришёл в половину восьмого, разулся в прихожей, бросил куртку на вешалку. Прошёл мимо кухни в гостиную — включил телевизор.
Обычный вечер. Таких было тысячи.
Я налила борщ, позвала. Он пришёл, сел, взял ложку. Новости бубнили из гостиной — он не стал выключать, просто прикрыл дверь. Ел молча. Я рассказывала про работу — в бухгалтерии затеяли новую программу, Тамара ругается, что всё надо вводить заново. Он кивал.
Потом я вспомнила.
— Андрей, я хотела сказать — в следующий вторник годовщина вклада. Надо решить, пролонгировать или переводить. Там уже набежало — почти два миллиона двести.
Он не ответил сразу. Поставил ложку. Посмотрел в тарелку.
— Марин, там денег нет.
Я не поняла.
— Как нет?
— Я снял. Два месяца назад.
Я смотрела на него. Он не поднял глаза.
— Снял и что?
— Витьке отдал. У него ситуация была — срочно нужны деньги на открытие точки. Я не мог отказать, ты понимаешь. Брат всё-таки.
Тишина. Только телевизор за дверью.
Я думала, что ослышалась. Потом подумала — может, он говорит про другие деньги. Не про те. Не про наш вклад, который мы открыли восемь лет назад и ни разу не трогали.
— Андрей. Два миллиона?
— Ну да.
Он сказал это спокойно. Как будто речь шла о том, что закончился хлеб.
— Витька вернёт. Полгода — максимум. Он же не чужой, ты пойми. Кровь.
Я стояла у плиты. В руке держала половник. Борщ на плите ещё булькал — я не выключила.
Я думала, что сейчас что-то скажу. Что голос поднимется, что найдутся слова. Но слов не было.
Восемь лет. Каждый месяц — по десять тысяч в сторону. Иногда по пятнадцать, если удавалось. Я отказалась от сапог три зимы подряд — донашивала старые. К маме в Тулу ездила раз в год вместо двух — дорого. На море не были с две тысячи восемнадцатого.
Два миллиона.
Андрей встал, отнёс тарелку в мойку. На ходу сказал:
— Не переживай так. Витька — он же не пропадёт. Всё вернёт.
И ушёл в гостиную. Телевизор стал громче.
Я выключила борщ. Положила половник на плиту.
За окном темнело. Герань на подоконнике стояла как всегда — красная, живая, ей ничего не нужно было знать.
Я думала, что сейчас заплачу. Но слёз не было тоже.
Ночью я не спала.
Лежала и смотрела в потолок. Андрей рядом дышал ровно — уснул быстро, как всегда. Я слушала этот звук и пыталась понять, что именно изменилось. Потолок был тот же. Запах тот же. Всё то же самое.
Только два миллиона были уже не наши.
Утром он ушёл раньше обычного. Я дождалась, пока закроется дверь, и позвонила в банк. Объяснила ситуацию. Женщина на том конце спокойно подтвердила: счёт закрыт, средства выданы наличными, 14 октября, по заявлению владельца счёта.
Владелец счёта. Андрей был совладельцем — я сама так оформила, чтобы в случае чего не было проблем.
На работу я пришла с опозданием. Тамара посмотрела — и сразу всё поняла, не спрашивала. Только налила чаю, поставила передо мной. Я просидела молча минут десять. Потом рассказала.
Тамара слушала. Не перебивала. Когда я закончила, она вздохнула:
— Марин, я же говорила. Проверяй счёт, говорила. Ты смеялась — зачем, мол, мы же доверяем друг другу.
Я не смеялась тогда. Просто пожала плечами. Доверяла — это правда.
— Что теперь делать? — спросила я.
— Позвони этому Виктору сама. Без Андрея. Пусть скажет прямо — есть деньги или нет.
Я думала, что это разумно. Что без посредников будет честнее. Набрала номер Виктора в обед, вышла в коридор.
Он взял трубку после третьего гудка.
— Виктор, это Марина. Жена Андрея.
Пауза.
— Да, Марин, привет.
— Я по поводу денег. Нам важно понять — когда ты сможешь вернуть.
Он молчал секунду. Потом начал говорить — медленно, с паузами. Точка не открылась. Поставщик подвёл, аренда сорвалась, деньги ушли на погашение долга перед партнёром. Он планировал, он собирался, но сейчас — никак.
— Виктор. Совсем никак?
— Марин, ну ты понимаешь. Я не нарочно. Я верну, честно, но сейчас нет возможности. Совсем.
Я стояла в коридоре завода. Гул станков сквозь стену.
Вернулась в бухгалтерию. Тамара посмотрела на моё лицо — и всё поняла без слов.
— Нет денег, — сказала я.
— Я так и думала.
Она помолчала. Потом, осторожно:
— Марин, ты только не обижайся. Андрей ведь раньше тоже давал ему. Я думала, ты знаешь. Он же тогда, года три назад, говорил в курилке — снова Витьке помог.
Я посмотрела на неё.
— Сколько?
— Не знаю точно. Он не говорил цифры. Но явно не копейки.
Я думала, что самое страшное уже случилось. Что хуже не будет.
Оказалось — это было только начало.
Вечером я ждала Андрея.
Не готовила. Сидела за кухонным столом, руки сложила перед собой. Он пришёл в обычное время, разулся, заглянул на кухню — увидел меня, увидел пустую плиту.
— Марин, ты в порядке?
— Садись.
Он сел. Я спросила ровно, без крика:
— Три года назад ты давал Виктору деньги?
Пауза.
— Ну, немного. Он просил.
— Сколько?
— Восемьдесят тысяч, примерно.
— А два года назад?
Он смотрел на меня. Понял, что я уже знаю.
— Сто пятьдесят.
Я кивнула. Встала, подошла к окну. За стеклом — двор, скамейки, чужие машины. Всё обычное.
— Итого за три года — почти два миллиона четыреста тысяч. Наших денег. Которые я считала, откладывала, экономила. Ты ни разу не спросил.
— Марин, это же Витька. Ты понимаешь — брат. Я не мог смотреть, как он тонет.
— А на меня ты смотрел?
Он не ответил.
— Я три зимы в старых сапогах ходила. Ты знал?
— Ну ты же не говорила, что тебе надо.
— Я думала, что ты видишь. Думала, что в семье так — вместе замечают.
Он вздохнул. Устало, как будто это я была проблемой.
— Марина, ну что ты хочешь. Деньги вернутся. Может, не сразу, но Витька не пропадёт.
Тогда я сказала то, чего не ожидала от себя сама:
— Я подаю на развод.
Он посмотрел на меня с удивлением. Потом — почти с усмешкой:
— Ты серьёзно? Из-за денег?
— Не из-за денег. Из-за того, что тебя нет рядом. Уже давно.
Он решил, что это пройдёт. Что я поскандалю и остыну — как всегда. Ушёл в гостиную, включил телевизор.
Я позвонила юристу на следующий день. Объяснила ситуацию. Он выслушал и сказал честно: совместно нажитое делится пополам, но взыскать с Виктора практически невозможно — официальный банкрот, имущества нет. Можно судиться, но шансов мало.
— То есть деньги просто пропали? — спросила я.
— По факту — да.
Я положила трубку. Восемь лет. Пропали.
Через неделю позвонила Катя.
— Мам, можно приеду в воскресенье? Поговорить надо.
Она приехала с Денисом. Они сели на кухне — там, где всё и случилось. Катя взяла мою руку.
— Мам, мы решили не ждать квартиру. Денис получил предложение в Екатеринбурге — хорошее, грех отказываться. Мы регистрируемся в следующем месяце, а потом уезжаем. Снимем там пока.
Я смотрела на неё. На её молодое лицо, чуть взволнованное — боялась, что я обижусь.
— Мам, ты не расстраивайся. Ты же не виновата.
Но потом она помолчала. И всё-таки сказала:
— Ты могла бы проверить счёт. Хоть раз за восемь лет. Почему ты всё время молчала?
Это было сказано без злости. Просто — как факт.
Слова попали точно. Я не нашлась что ответить.
Прошло четыре месяца.
Я живу в съёмной однушке на Профсоюзной. Чужая мебель, чужие занавески. Хозяйка оставила на кухне горшок с кактусом — он стоит на подоконнике, колючий, молчаливый. Я его не трогаю.
Развод оформили в марте. Андрей до последнего думал, что я передумаю. Пришёл на последнее заседание с видом человека, которого незаслуженно обидели. Вышел молча. Не оглянулся.
Квартиру, где мы прожили двадцать пять лет, он оставил себе — по соглашению я взяла чуть больше от совместного имущества. Юрист сказал: на большее рассчитывать не стоит. Деньги, которые Андрей отдал брату, суд признал семейными расходами — Виктор написал расписку задним числом. Красиво.
Восемь лет. Восемнадцать тысяч рублей в месяц за съёмную однушку — это почти четверть моей зарплаты.
Но сегодня не об этом.
Сегодня я надела серое платье — единственное нарядное, что есть — и поехала в ЗАГС. Катя выходила замуж.
Зал был небольшой, светлый. Белые стулья, живые хризантемы на столе регистратора. Пахло духами — молодыми, незнакомыми. Гости — в основном Денисова родня, шумная, добрая. Катиных было мало: я, Тамара, Катина подруга Оля.
Я села в последний ряд.
Катя вошла в белом платье — простом, без лишнего. Волосы убраны, серёжки — мои, старые, которые я отдала ей ещё на день рождения. Она шла и улыбалась. Денис смотрел на неё так, что у меня сдавило горло.
Я думала, что буду плакать сразу. Но я не плакала. Смотрела и думала: вот она. Моя девочка. Двадцать четыре года. Как быстро.
Помню, как мы с ней выбирали обои. Это было зимой, года полтора назад — мы листали каталог на кухне, я принесла чай, она сидела и тыкала пальцем. Розовые или бежевые? Она смеялась: мам, розовые — это же пошло. Давай бежевые, под дерево. Я соглашалась. Потом она говорила: а можно одну стену сделать другой? И мы снова листали.
Той квартиры не будет.
Регистратор говорила что-то торжественное — я слышала звук, но не слова. Денис надевал кольцо. Катя — ему. Потом они поцеловались, и все зааплодировали, и я тоже хлопала, и улыбалась, и всё было правильно.
После церемонии Катя подошла ко мне. Обняла крепко, молча. Я уткнулась ей в плечо — она была выше меня на полголовы, всегда была, с шестнадцати лет.
— Мам, — сказала она тихо. — Мы уезжаем в воскресенье. Рано, в шесть утра. Ты не приедешь провожать?
— Приеду, — сказала я. — Конечно приеду.
Она отстранилась, посмотрела на меня. Чуть провела пальцем под моим глазом — смахнула то, что я не заметила.
— Всё будет хорошо, мам.
Я кивнула.
Гости потянулись к выходу. Денисова мама приглашала всех в кафе. Тамара потрогала меня за локоть — молча, просто рядом побыла — и тоже пошла.
Я осталась на секунду одна в пустеющем зале. Белые стулья. Хризантемы. Где-то уже убирали.
Я думала, что этот день будет другим. Что мы приедем сюда все вместе — я, Андрей, с цветами. Что потом будем за столом, и я скажу тост, и Андрей нальёт, и мы переглянемся — как умели раньше, без слов. Что Катя потом переедет в свою квартиру — вон ту, с бежевыми обоями — и мы будем ездить к ней по воскресеньям.
Ничего этого не будет.
Андрея нет. Квартиры нет. В воскресенье в шесть утра дочь сядет в машину и уедет в другой город.
А я стою в пустом зале в сером платье и понимаю — вот оно. Слишком поздно. Не для развода, не для денег. Для всего остального.
Белое платье Кати уже исчезло за дверью.
Я постояла ещё минуту. Потом тоже вышла.
* * *
А вы бы простили мужа — или тоже подали на развод? Или всё-таки стоило проверять счёт самой, не доверяясь слепо?
Если история задела — поставьте лайк и подпишитесь. Здесь каждую неделю — настоящие истории о настоящей жизни.
