Схватки начались в половине второго ночи.
Я набрала Андрея сразу — он ответил после третьего звонка, сонным голосом, будто я разбудила его посреди глубокого сна.
— Андрей, началось.
Пауза.
— Уже едешь?
— Марин, я… у меня утром встреча. Важная. Клиент из Питера, я не могу. Ты же знаешь.
Я знала. Я всегда знала. Он всегда не мог.
Такси вызвала сама. Сумку тащила сама — он не предложил, хотя стоял рядом и смотрел, как я шнурую кроссовки, согнувшись от боли. Только в дверях сказал:
— Позвони, как родишь.
Дверь закрылась.
Я думала, что он передумает. Что спустится вниз, догонит такси, постучит в окно. Не догнал.
В приёмном покое меня оформляли долго — нашли какую-то ошибку в обменной карте, медсестра пошла искать заведующую. Я стояла у стойки и держалась за край, потому что схватки шли уже через семь минут. Никто не спешил. Никто не держал за руку.
Палата оказалась на двоих, но соседку увели раньше. Я лежала одна под казённым одеялом, смотрела в потолок и слушала, как за стеной кто-то кричит. Громко, протяжно, не стесняясь.
Я думала: вот так и я скоро буду.
Акушерка пришла в четыре утра — крупная женщина с усталым лицом, которую явно достало всё на свете ещё лет двадцать назад.
— Ну что, рожаем? Давай, тужься правильно.
— Как правильно? — выдохнула я между схватками.
— Ты что, на курсы не ходила?
Ходила. Три месяца ходила, платила, слушала. Но когда боль накрывает по-настоящему — всё, чему учили, куда-то уходит. Остаётся только страх и ощущение, что ты делаешь всё неправильно.
— Тужься в промежность, не в голову! — крикнула она. — Давай, некогда!
Я тужилась как могла. Плакала. Просила прощения у кого-то — не поняла у кого. Может, у сына, которому предстояло появиться в такой обстановке. Может, у себя.
В шесть сорок две Костя закричал.
Акушерка положила его мне на грудь — мокрого, красного, орущего. Я держала его и не могла поверить, что это живой человек. Мой живой человек.
— Мальчик, — сказала она уже мягче. — Три триста, пятьдесят два сантиметра. Молодец.
Я думала, что позвоню Андрею и расплачусь от счастья. Набрала — он не взял трубку. Перезвонил через двадцать минут:
— Ну как?
— Сын. Всё хорошо.
— Отлично! — В его голосе было облегчение, не радость. — Я вечером приеду.
Вечером он принёс хризантемы. Белые, как на похороны.
* * *
Дома меня ждала Людмила.
Она приехала «помочь» — так это называлось. На деле это означало, что она заняла нашу кухню, переставила все кастрюли, и объяснила мне, что я неправильно прикладываю ребёнка к груди. Андрей смотрел в телефон и молчал.
— Он просто устал, — сказала мне Людмила однажды вечером, когда мы остались на кухне вдвоём. Костя спал, Андрей ушёл «подышать».
— Я тоже устала, — ответила я.
— Ты молодая мама, это другое. — Она помолчала. — Ты не обижайся, что он в роддом не приехал. Мужчины так не умеют. Зато вон — не бросил, не ушёл.
Не бросил. Не ушёл. Это был потолок, к которому меня готовили.
Андрей принёс извинения на третий день — неловко, скомканно, с видом человека, которому важно поставить галочку.
— Марин, ну прости. Я облажался. Больше не повторится.
Я думала: главное, что он здесь. Главное — семья. Костя подрастёт, всё наладится.
Простила.
Людмила уехала через две недели. Мы остались втроём. Постепенно жизнь вошла в какую-то колею — Костя, кормление, работа у меня в декрете кончилась, потом началась снова. Андрей пропадал на работе допоздна. Я не спрашивала — не хотела скандалов, берегла мир в доме.
Я думала, что это и есть нормальная семейная жизнь. Что у всех так.
Когда Косте исполнился год, мы поехали на шашлыки к друзьям. Андрей пил, смеялся, был лёгким и обаятельным — таким, каким я его когда-то полюбила. Я смотрела на него через костёр и думала: вот он, мой муж.
Домой ехали молча. Он уснул сразу, а я лежала и слушала Костино сопение из соседней комнаты.
Всё хорошо, говорила я себе. Всё хорошо.
* * *
Переписку я нашла случайно.
Андрей забыл телефон на кухне — редкость, обычно он с ним не расставался. Я несла его в комнату и экран загорелся от вибрации. Сообщение от «Оля р.»
«Скучаю. Помнишь ту ночь в марте?»
Март две тысячи двадцать второго. Я в этот момент вспомнила сразу — без усилий, как будто эта дата была записана где-то глубоко и ждала своего часа. Март двадцать второго — это когда родился Костя.
Руки не дрожали. Наоборот — стало очень спокойно. Нехорошо спокойно.
Я открыла переписку. Пролистала вверх — долго, долго. Сообщения шли с декабря двадцать первого. Полгода до родов. Фотографии. Слова, которые он мне не говорил уже давно — может, никогда и не говорил.
«Жди меня, я освобожусь к полуночи.»
Двадцать второго марта. В ноль сорок пять.
Я рожала в ноль сорок пять.
Я сидела на табуретке посреди кухни и смотрела в этот экран. За окном был обычный вечер — соседи через стену смотрели телевизор, Костя возился в комнате с машинками, что-то бубнил себе под нос.
Когда Андрей вошёл, я молча протянула ему телефон.
Он посмотрел. Поднял глаза.
— Марин…
— Ты был с ней. Когда я рожала.
Он не ответил сразу. Это и было ответом.
— Это было три года назад, — сказал он наконец. — Всё давно кончилось.
— Три года назад. — Я повторила это вслух, как проверяя на вкус. — Я тогда не понимала, как правильно тужиться. Акушерка кричала на меня. Я держала твоего сына и звонила тебе, а ты не взял трубку.
— Я не мог.
— Не мог, — кивнула я.
Я встала. Пошла в комнату к Косте. Села рядом с ним на ковёр. Он протянул мне красную машинку:
— Мама, держи, ты будешь пожарник.
— Хорошо, — сказала я. — Я буду пожарник.
И заплакала. Тихо, чтобы он не видел.
* * *
Прошёл год.
Мы развелись весной. Без скандалов, почти без слов — говорить было не о чем. Андрей забрал свои вещи за два захода, оставил кофемашину и пообещал платить алименты вовремя. Пока платит.
Костя спрашивает, где папа. Я говорю: папа живёт отдельно, он тебя любит. Это правда — Андрей берёт его на выходные, покупает игрушки, водит в «Макдоналдс». Отец он, может, и неплохой. Мужем был никаким.
Людмила позвонила один раз — сказала, что я разрушила семью. Я не стала спорить. Просто попрощалась и занесла её номер в чёрный список.
Сейчас сижу на кухне. Костя спит. За окном темнеет — конец марта, но тепла ещё нет. На холодильнике висит магнитик с Черноморского побережья — мы купили его в первый год после свадьбы, собирались вернуться. Не вернулись.
Я думала, что прощение — это сила. Что терпение строит семью. Что если молчать и тянуть, то всё само устаканится.
Оказалось — нет.
Я рожала одна. Растила одна. Прощала одна.
А он в это время скучал по другой.
Мне тридцать четыре года. Сыну четыре. Впереди, наверное, что-то есть.
Но той ночью в марте — когда акушерка кричала, а телефон молчал — я была совсем одна.
И я это не забуду.
Никогда.
Как вы думаете: она правильно сделала, что простила тогда и прожила ещё три года — или надо было уйти сразу после родов? Или вообще — можно ли простить такое?
