Двадцать восемь лет я варила борщ на этой кухне. Двадцать восемь лет форточка скрипела одинаково — чуть влево, чуть вправо, пока не зафиксируешь шпингалет. Я знала каждую трещину на этом линолеуме. Знала, как гудит холодильник перед тем, как замолчать. Знала всё.
Кроме одного.
Это был обычный четверг. Конец февраля, темнеет рано, на улице слякоть. Я вернулась с завода в половине седьмого — автобус встал в пробке у Нагатинской, пришлось ждать следующего. Ноги гудели. На плите стоял вчерашний суп, я включила газ и пошла переодеться.
Телефон лежал на тумбочке — мой, как я думала. Взяла, не глядя, понесла на кухню. Помешала суп. Телефон тренькнул.
Сообщение высветилось на экране.
«Соскучилась. Когда?»
Я смотрела на эти два слова секунды три. Потом взяла телефон и поняла: не мой. Сергеев — точно такой же чехол, серый, я сама покупала на Авито за триста рублей.
Суп начал подгорать.
Я сняла кастрюлю с огня. Поставила на подставку. Села на табуретку. Телефон лежал в руках — чужой, тяжёлый.
«Соскучилась. Когда?»
Отправитель — «Таня». Просто Таня. Я пролистала вверх. Сообщения за сегодня, за вчера, за позапозавчера. Фотографии. Его фотографии — улыбается, я такой улыбки не видела уже лет пять.
Я встала. Положила телефон обратно на тумбочку. Вернулась на кухню.
Суп так и стоял холодный.
Я думала, что если не буду смотреть — это исчезнет. Что я неправильно поняла. Что Таня — это, может, клиент по работе. Что фотографии — случайные. Что улыбка на них — просто так вышло.
Я думала много чего.
Сергей пришёл в девять. Поел, не спросил, почему суп холодный. Посмотрел новости, почистил зубы, лёг. Через десять минут засопел.
Я лежала рядом и смотрела в потолок.
* * *
Три дня я молчала.
На заводе был квартальный отчёт — сидела до восьми, считала, сверяла, ошибалась и считала снова. Наша Зинаида Петровна из соседнего отдела спросила: «Ирин, ты чего такая серая?» Я сказала — недосыпаю.
Дома готовила, убирала, отвечала на вопросы.
По ночам — думала.
Вспоминала. Последние два года — он задерживается, говорит аврал. Новый телефон купил сам, раньше я всегда помогала выбирать. В прошлое лето на дачу почти не ездил — то одно, то другое. На мой день рождения подарил конверт с деньгами: «Купи сама что хочешь». Я решила, что это удобно.
Я думала, что мы просто притёрлись. Что двадцать восемь лет — это и есть вот так: рядом, но каждый своим. Что у всех так.
Люба — подруга, живёт на пятом, мы с ней знакомы с девяносто третьего — как-то сказала прошлой весной: «Ир, Серёжа твой что-то больно довольный последнее время». Я отмахнулась: премию дали. Люба посмотрела на меня и замолчала.
Я не стала спрашивать почему.
На четвёртый день я позвонила Кате.
Она живёт в Подольске — снимает однушку, работает в маркетинге. Мы разговариваем раза три в неделю, обычно коротко: как дела, всё нормально, пока. Я думала, что мы близкие. Думала, что дочь — это навсегда.
— Кать, ты папу давно видела?
Пауза. Чуть длиннее, чем надо.
— Ну, на Новый год заезжала. А что?
— Ничего. Просто спрашиваю.
Снова пауза.
— Мам, у тебя всё нормально?
— Всё нормально.
Я положила трубку и долго сидела с телефоном в руках.
Что-то в этой паузе было. Я не понимала что — но чувствовала. Как чувствуешь сквозняк ещё до того, как откроется дверь.
Я решила поговорить с Сергеем. Спокойно, без крика. Выслушать. Может, объяснит. Может, это было давно и уже всё. Может, я сама виновата — не замечала, не интересовалась, ушла в работу.
Я думала: главное — не разрушить. Двадцать восемь лет. Катя. Квартира в ипотеку, которую мы выплатили вместе. Всё это — наше. Можно пережить. Люди переживают.
Это было моей ошибкой.
* * *
Я выбрала субботу.
Сергей с утра смотрел хоккей. Я дождалась перерыва, вошла в комнату, закрыла дверь. Встала у окна.
— Нам надо поговорить.
Он убавил звук. Посмотрел на меня спокойно.
— Ну говори.
— Таня — кто это?
Он не дёрнулся. Не покраснел. Просто посмотрел в сторону, на минуту.
— Откуда знаешь?
— Телефон перепутала.
Он кивнул. Медленно. Будто это объясняет всё.
— Сколько? — спросила я.
— Три года.
Три года.
Я стояла у окна и смотрела на улицу. Внизу соседка выгуливала собаку. Голуби на козырьке подъезда. Всё как всегда.
— Почему не ушёл?
Он пожал плечами.
— Куда идти.
Не «люблю тебя». Не «прости». Куда идти.
Я спросила — почти не зная зачем:
— Катя знала?
Он помолчал секунду.
— Она видела однажды. Попросила не говорить тебе.
Вот тут у меня отнялись ноги.
Я не упала. Просто опустилась на край дивана. Медленно.
Катя знала.
Я набрала её номер прямо при нём. Она ответила после второго гудка — как будто ждала.
— Катя. Ты знала?
Тишина.
— Мам…
— Ты знала?
— Я не хотела тебя расстраивать. Папа попросил…
— Два года?
— Мам, я не могла тебе просто так…
Я убрала телефон от уха.
Голос у меня не дрожал. Я и не плакала. Просто встала, прошла в спальню, достала сумку с антресоли. Старую, ещё с поездки в Анапу в 2011-м.
Сергей стоял в дверях.
— Ир, куда ты.
Я не ответила. Сложила несколько вещей. Документы. Телефон зарядный. Карту.
— Ир.
— Уйди от двери.
Он отошёл.
* * *
Прошло три месяца.
Я снимаю комнату у Любы — она живёт одна с тех пор, как Костя умер, места хватает. Диван продавленный, занавески чужие, из окна видно соседний подъезд. Плачу восемь тысяч в месяц.
На заводе — как обычно. Отчёты, цифры, Зинаида Петровна с печеньем по пятницам. Я стараюсь задерживаться. Дома — то есть здесь, в этой комнате — делать нечего.
Сергей звонит раз в неделю. Говорит: «Надо документы подписать». Я отвечаю: «Пришли по почте». Он говорит: «Ну ладно». Кладёт трубку.
Катя написала на прошлой неделе. «Мам, ты как?» Я прочитала и не ответила. Потом написала: «Нормально». Она больше не написала.
Я думала, что семья — это навсегда. Что дети — это те, кто будет с тобой. Что двадцать восемь лет — это что-то значит.
Ночами не сплю. Лежу, смотрю в потолок — другой потолок, чужой, с жёлтым пятном у угла.
Я думала, что знаю своих людей.
Оказалось — не знала никого.
Люба как-то вечером принесла чай, села рядом на диван.
— Ир, поплачь. Легче будет.
Я покачала головой.
Плакать не получается. Внутри — пусто. Как та кастрюля с холодным супом.
Я жила ради семьи двадцать восемь лет.
Семьи не было.
Скажите: дочь виновата так же, как муж — или её можно понять? Как бы вы поступили на месте Ирины?
