Я нашла её номер в его телефоне в пятницу вечером. Просто хотела позвонить в пиццерию — он забыл телефон на кухне, мой был на зарядке. Открыла контакты. И увидела имя.
Ольга.
Мы прожили с Дмитрием двадцать один год. Я родила ему сына, пережила с ним три ремонта, две его работы и одни похороны — его отца. Я думала, что знаю этого человека насквозь.
Руки остановились сами. Я стояла у кухонного стола, держала его телефон, и смотрела на имя, которое он никогда при мне не произносил.
Последнее сообщение было отправлено в среду.
Дмитрий рассказал мне про Ольгу сам — в самом начале, когда мы только встречались. Сказал просто: была девушка, расстались, всё давно прошло. Я не стала расспрашивать. Я думала, что это правильно — не ворошить чужое прошлое.
Мы познакомились в строительной компании, где я тогда работала бухгалтером. Дмитрий пришёл менеджером по продажам — высокий, немногословный, с такими глазами, которые смотрят на тебя и будто взвешивают. Я влюбилась быстро. Наверное, слишком.
Через год поженились. Свадьба была скромная — кафе на двадцать человек, белое платье с рынка, торт с розами. Я была счастлива. По-настоящему, без оговорок.
В 2006-м родился Артём. Дмитрий держал меня за руку в роддоме, пока я рожала, и это был единственный раз в жизни, когда я видела, как у него дрожат губы. Я думала тогда: вот оно. Вот наша семья. Теперь — навсегда.
Жили как все. Дмитрий пропадал на работе, я совмещала декрет с удалёнкой, потом вышла снова на полный день. Артём рос — сначала медленно, потом вдруг разом вытянулся и уехал в университет. Квартира стала тихой. Мы с Дмитрием оказались вдвоём и, кажется, немного не знали, что с этим делать.
Но всё было нормально. Так я себе говорила.
По вечерам он смотрел телевизор, я читала или звонила Светлане. По выходным ездили на дачу — у его матери, Валентины Ивановны, был участок в Подмосковье. Иногда ссорились из-за денег или усталости, но ненадолго. Дмитрий умел замолчать так, что скандал сам собой рассасывался. Я принимала это за мудрость.
В пятницу он поехал в магазин за хлебом и молоком. Телефон оставил на кухне. Я потянулась к нему машинально — мой был на зарядке в спальне, а я хотела найти номер пиццерии, заказать что-нибудь на ужин.
Контакты открылись сразу.
Ольга.
Я не знаю, почему я нажала на имя. Наверное, потому что рука уже нажала — раньше, чем голова успела остановить.
Переписка была длинной. Очень длинной.
Я стояла у плиты и листала вверх. Всё выше. Дата — март этого года. Февраль. Январь. Декабрь прошлого.
За окном темнело. На плите остывал суп, который я варила с утра.
* * *
Когда он вернулся, я сидела за столом. Телефон лежал перед мной.
Дмитрий вошёл, поставил пакет на пол, посмотрел на меня. Потом на телефон.
— Ты читала?
Я не ответила.
— Марин.
— Давно? — спросила я.
Он помолчал. Снял куртку, повесил на крючок. Медленно, аккуратно, как будто это было важно — повесить ровно.
— Марин, это не то, что ты думаешь.
— Давно? — повторила я.
— Мы просто разговариваем.
Я посмотрела на него. Он стоял у двери и не двигался с места.
— В переписке есть фотографии, — сказала я. — Я видела.
Он ничего не ответил. Это был ответ.
Я думала, что закричу. Или заплачу. Но ничего не произошло — только ком в горле, твёрдый и неподвижный, который не давал ни говорить, ни дышать нормально.
— Сколько лет? — спросила я.
— Это было давно. Потом мы просто переписывались.
— Сколько лет?
Он наконец прошёл в комнату. Сел на диван. Долго смотрел на пол.
— Мы не расставались по-настоящему, — сказал он тихо. — Я пытался. Несколько раз. Но она…
— Она, — повторила я.
Вот тут что-то внутри стало холодным. Не злость. Что-то хуже.
Я встала, прошла в спальню и закрыла дверь. Села на кровать. За стеной он не двигался — я слышала тишину.
Я думала, что надо что-то сделать. Позвонить Светлане. Или Артёму. Или просто лечь и проспать это всё.
Вместо этого я взяла телефон — уже свой — и написала Светлане: «Можешь сейчас говорить?»
Она позвонила через минуту.
— Что случилось?
И тут я наконец заплакала. Не громко. Просто слёзы сами потекли — я даже не всхлипывала, просто текли и всё, пока я молчала в трубку.
— Марин, — сказала Светлана. — Марин, приезжай.
Я не поехала. Это была моя ошибка — первая из многих в ту ночь.
Я думала, что надо остаться и поговорить. Выяснить всё до конца, спокойно, как взрослые люди. Не убегать.
Вышла обратно в гостиную. Дмитрий сидел там же.
— Расскажи мне, — сказала я. — Всё.
И он рассказал.
* * *
Они познакомились ещё до меня — в девяносто девятом, им было по двадцать. Встречались три года. Потом она уехала в другой город, он остался. Расстались без ссоры — просто расстояние, просто жизнь. Он говорил об этом ровно, без интонации, как будто читал по бумажке.
Потом появилась я.
Я думала, что это значит — она осталась в прошлом. Я думала, что три года разлуки — это и есть конец.
Оказалось, она вернулась в Москву в 2012-м. Он узнал случайно — через общих знакомых. Написал ей. «Просто узнать, как дела.»
Артёму тогда было шесть лет.
— И с тех пор? — спросила я.
— Не всё время. Были паузы.
— Но встречались?
Он помолчал.
— Несколько раз.
Я сидела напротив него и смотрела на его лицо. Знакомое лицо. Я знаю эти морщины у глаз, знаю, как он щурится когда устал, знаю, что он не переносит холодный кофе и всегда засыпает на правом боку.
Я думала, что знаю его.
— Ты любишь её? — спросила я.
Он не ответил сразу. Это тоже был ответ.
— Марин, я люблю тебя. Мы — семья.
— Это не ответ на мой вопрос.
Он встал. Прошёл к окну, постоял. За стеклом горели окна соседних домов — жёлтые, тёплые, чужие.
— Я не знаю, — сказал он наконец. — Это другое. Это не то, что ты думаешь.
— Объясни мне, что я думаю.
— Марин…
— Объясни.
Он повернулся. Лицо было усталым — не виноватым, именно усталым. Как будто его утомила эта необходимость объяснять.
И вот тут меня накрыло.
Не от того, что он изменял. Не от фотографий в телефоне. От усталости на его лице.
Он устал объяснять мне то, что, по его ощущению, мне всё равно не понять.
Я встала.
— Мне надо подумать.
— Марин, давай не будем на ночь…
— Мне. Надо. Подумать.
Я собрала сумку. Немного вещей — нижнее бельё, зарядка, документы. Руки не дрожали — это меня удивило. Действовала чётко, механически, как по списку.
Позвонила Светлане.
— Еду к тебе.
— Уже ставлю чайник.
Дмитрий стоял в коридоре, когда я выходила.
— Не надо так, — сказал он.
Я надела пальто. Взяла сумку.
— Ты собираешься уйти? — спросил он.
Я посмотрела на него последний раз в тот вечер.
— Я уже ухожу.
* * *
Прошло полгода.
Мы развелись в марте. Быстро — делить особо нечего, квартира была куплена до брака, на его деньги. Я съехала к Светлане, потом сняла комнату недалеко от работы. Четырнадцать квадратов, окно во двор, соседка за стеной смотрит телевизор до полуночи.
Артём позвонил один раз — в первую неделю. Спросил, правда ли, что я ушла. Сказал: «Мам, может, помириться?» Я объяснила. Он помолчал и сказал: «Понял.» Больше не звонил по этому поводу. Приезжает раз в месяц, мы пьём чай и говорим о его учёбе. Про отца — ни слова.
Дмитрий не позвонил ни разу.
Я не знаю, съехалась ли Ольга с ним. Спрашивать некого и незачем.
Сижу на кухне. Маленькой, чужой кухне, где чужие кружки и чужой холодильник гудит по-другому. За окном ноябрь — темнеет в четыре, и я каждый раз забываю, что уже темно, и удивляюсь.
Я думала, что двадцать один год — это броня. Что столько не бывает напрасным. Что столько времени вместе, столько общего — это и есть настоящее, а всё остальное так, тень.
Оказалось, тенью была я.
Он помнил её всё это время. Пока я варила суп и ждала его с работы, пока мы ехали на дачу к Валентине Ивановне и он вёл машину молча — он думал о ней. Или переписывался. Или встречался.
Я думала, что молчание — это покой.
Это была не тишина. Это была тайна.
Ночами лежу и считаю: Артём родился в 2006-м. Когда мне было двадцать семь — она ещё жила в другом городе. Вернулась в 2012-м. Сыну было шесть. Значит, семь лет у нас, может, и было честных. Семь из двадцати одного.
Перестала считать. Это ничего не меняет.
Светлана говорит: «Ты всё правильно сделала. Ты сильная.» Я слушаю и молчу. Может, и сильная. Только сила эта ни к чему — пустая комната, тихий телефон, чужой холодильник.
Я думала, что уйти — это победа.
Нет никакой победы.
Есть только я в четырнадцати квадратных метрах и двадцать один год, которые уже не вернуть.
Как вы считаете: она правильно сделала, что ушла сразу — или стоило попробовать сохранить брак? А если бы не было фотографий, только переписка — это всё равно предательство?
