Он никогда меня не бил. Не изменял — по крайней мере, я не знаю об этом. Деньги приносил исправно. По всем правилам был хорошим мужем.
Только вот детей я растила одна. Девять лет. Рядом с человеком, который каждое воскресенье говорил: «Я всю неделю работал, дай отдохнуть».
Я думала — это нормально. Что мужчины так устроены. Что я справлюсь. Что ради детей надо терпеть.
Справилась. Вытерпела. Только себя по дороге потеряла.
Воскресенье у нас начиналось одинаково.
Я вставала в семь — Катя уже звала из кроватки. Меняла её, умывала, ставила кашу. Потом стучала к Диме — тот спал как убитый, школьная форма валялась на полу с пятницы. Находила чистую рубашку, гладила на ходу, параллельно помешивала кашу и отвечала на Катины вопросы про динозавров.
В половине десятого выходил Андрей. Тёплый, заспанный, в мягких штанах. Брал кофе — я уже сварила — садился за стол и открывал телефон.
— Что на завтрак? — спрашивал, не поднимая глаз.
— Каша. И яйца.
— Яйца пережарила.
Я ничего не говорила. Привыкла.
Дима к тому времени уже ел, Катя размазывала кашу по щеке. Я вытирала её, убирала со стола, мыла посуду. Андрей перешёл на диван — футбол начинался в десять.
В половине двенадцатого я попросила его сходить с детьми на площадку. Сама хотела хотя бы час разобрать завал в кладовке, накопившийся за месяц.
— Света, ну я же всю неделю работал, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Дай отдохнуть хоть в выходной.
Я постояла секунду. Потом молча оделась, взяла детей и пошла сама.
Мы жили на седьмом этаже девятиэтажки. Лифт в тот день не работал — он вообще часто не работал. Я несла Катю на руках, Дима скакал рядом. Три пролёта вниз я думала об одном: я тоже работаю. Пять дней в неделю, бухгалтерия в строительной фирме, сорок минут на маршрутке в одну сторону. Только моя работа не заканчивается в пятницу вечером.
Она не заканчивается никогда.
На площадке Катя сразу полезла на горку, Дима нашёл приятеля и умчался гонять мяч. Я села на скамейку и закрыла глаза. Солнце грело лицо. Было почти хорошо.
Я думала — может, так у всех. Подруга Оля говорила, что у неё муж вообще пил. «Тебе ещё повезло, Свет. Твой хоть не пьёт». Я кивала. Наверное, повезло.
Девять лет мы жили вот так. Он работал — это правда, не отнять. Хорошо зарабатывал, ипотеку взяли, закрыли за пять лет. На море ездили раз в два года. По всем видимым параметрам — нормальная семья.
Только по вечерам, когда дети засыпали, я ложилась и смотрела в потолок. И не могла вспомнить, когда последний раз муж просто спросил: «Ты как?» Не про ужин. Не про счёт в садике. Просто — как ты.
Наверное, давно. Или никогда.
Я убеждала себя, что это неважно. Главное — дети сыты, одеты, в школе, в секциях. Дима ходит на плавание, Катя — на развивашки. Я вожу. Забираю. Проверяю уроки. Читаю на ночь. Андрей иногда приходит поцеловать детей перед сном — если не засиделся с телефоном.
Дима его обожал. «Папа, папа!» — кричал, когда Андрей в субботу вдруг вставал пораньше и говорил: «Ну что, на футбол?» Это случалось раз в месяц, может реже. Но Дима помнил каждый раз.
Я смотрела на это и думала: мальчику нужен отец. Пусть хоть такой. Пусть хоть раз в месяц на футбол.
Ради этого можно терпеть.
Я так думала.
Дима заболел в начале ноября.
Сначала казалось — обычная простуда. Школа, дети кашляют через одного, ничего страшного. Я дала жаропонижающее, уложила, взяла больничный.
На третий день температура не падала. 38.8 утром, к вечеру — 39.4. Дима лежал тихий, что было совсем на него непохоже. Ел плохо, пил неохотно. Я возила его в поликлинику на Садовой — очередь на пластиковых стульях, хлорка, духота. Врач послушала, сказала: вирус, антибиотик не нужен, ждите.
Ждали.
Ночью я почти не спала. Каждые два часа вставала — проверить, потрогать лоб, поменять влажное полотенце. Катя, слава богу, спала крепко. Андрей тоже.
На четвёртую ночь я сидела на краю Диминой кровати в три часа. Ночник в форме месяца давал тусклый жёлтый свет. Дима дышал тяжело, но ровно. Я держала его руку и смотрела в стену.
Тогда и подумала — первый раз так отчётливо. А зачем он вообще здесь?
Мысль была тихая. Без злости даже. Просто — факт. Андрей спал в соседней комнате. Завтра встанет, выпьет кофе, уедет на работу. Я снова буду здесь. Одна.
Утром я попросила его взять хотя бы один день.
— У меня квартальный отчёт, — сказал он, намазывая хлеб маслом. — Ты же дома, Свет. Чего ты хочешь?
— Я хочу, чтобы ты побыл с сыном.
— Я побуду в выходные.
— Выходные через четыре дня.
Он посмотрел на меня. Не зло — просто как на человека, который не понимает очевидного.
— Света. Квартальный отчёт. Я не могу.
И ушёл.
Я думала — ладно. Один раз. Переживём. Я же справляюсь.
Это была моя ошибка. Не первая. Но, наверное, последняя, которую я себе простила. Потому что я снова промолчала — и этим сказала ему: так можно. Болей сын хоть месяц, мама справится. Папа занят.
Прошло ещё три дня. Дима шёл на поправку — температура спала, начал есть. Я похудела на три килограмма и не могла вспомнить, когда последний раз спала больше четырёх часов подряд.
Оля позвонила в пятницу вечером.
— Как ты?
— Нормально, — сказала я.
Пауза.
— Света, ты плачешь?
Я не плакала. Просто голос сел — от усталости, наверное. Но объяснять было лень.
— Дима болел. Всё уже хорошо.
— Андрей помогал?
Я помолчала секунду лишнюю. Оля всё поняла.
— Ясно, — сказала она тихо. — Слушай, может, поговоришь с ним наконец? По-настоящему?
— Он не поймёт.
— Может, и не поймёт. Но ты хотя бы скажешь.
Я думала, что она права. Что надо просто объяснить. Что Андрей не со зла — просто не видит. Надо показать. Надо поговорить.
Я верила в это. Очень хотела верить.
Разговор случился в субботу вечером.
Дети спали. Я дождалась, пока Андрей выключит телевизор — это был знак, что он не против пообщаться. Села напротив. Руки сложила на столе.
— Андрей, мне нужно тебе кое-что сказать.
Он посмотрел без тревоги. Спокойно, как всегда.
— Говори.
И я сказала. Всё. Первый раз за девять лет — не намёками, не вздохами, не усталым взглядом в никуда. Я говорила ровно, без слёз — удивилась сама себе. Про ночи с Димой. Про площадку, куда хожу одна. Про то, что дети зовут меня, а не его. Про то, что я не помню, когда последний раз отдыхала. Про воскресенье, кофе, телефон и «я всю неделю работал».
Он слушал. Не перебивал. Это был хороший знак, я думала.
Потом помолчал. И сказал:
— Света, я деньги приношу. Ипотеку закрыли. На море ездим. Чего тебе ещё не хватает?
Я смотрела на него.
— Тебя, — сказала я. — Нам не хватает тебя.
Он слегка нахмурился — как человек, которому объясняют что-то непонятное на иностранном языке.
— Я здесь. Каждый вечер дома.
— Ты здесь телом. Но тебя нет.
Разговор зашёл в тупик быстро. Андрей не злился — это было почти хуже, чем если бы злился. Он просто не понимал, о чём я. Искренне. Для него всё было нормально. Он работал, обеспечивал, не пил, не гулял. Что ещё от мужика надо?
На следующий день я позвонила Оле.
— Попробуй психолога, — сказала она. — Семейного. Может, чужой человек объяснит лучше, чем ты.
Я думала — это выход. Последний шанс. Вечером предложила Андрею.
Он засмеялся. Не грубо — просто как над немного нелепой идеей.
— Мне к психологу? Свет, я нормальный мужик. Деньги зарабатываю, семью кормлю. Это у тебя что-то не то с восприятием.
Что-то щёлкнуло внутри. Тихо так. Почти неслышно.
Не злость. Не обида. Просто — всё встало на места.
Я поняла, что Оля была права с самого начала. Не сейчас — три года назад, когда говорила: «Света, он не изменится. Такие не меняются». Я не верила. Думала — просто надо найти правильные слова. Правильный момент. Правильный подход.
Девять лет я искала правильный подход.
Его не существовало.
Той же ночью я лежала и смотрела в потолок. Андрей спал рядом — ровно, спокойно, как человек с чистой совестью. Наверное, она у него и была чистой. По его меркам — он всё делал правильно.
Катя позвала меня в три ночи — приснилось что-то страшное. Я встала, пошла, обняла её, посидела рядом пока не уснёт. Вернулась в спальню.
Андрей не проснулся.
Я села на кровать и долго смотрела на него.
Потом встала, прошла на кухню, закрыла дверь и набрала Олю. Было начало четвёртого. Оля взяла трубку после второго гудка — как будто ждала.
— Я ухожу, — сказала я.
Она помолчала секунду.
— Я помогу.
Прошёл год.
Я снимаю однушку на Войковской. Четырнадцать тысяч в месяц — это почти треть моей зарплаты. Дети со мной. Андрей платит алименты, забирает Диму на футбол раз в две недели. Катю берёт реже — она ещё маленькая, скучает по маме, плачет. Андрей не знает, как с этим справляться. Возвращает раньше времени.
Дима по-прежнему его обожает.
В прошлом месяце сын сказал мне:
— Мам, а папа говорит, что вы сами разошлись. Что оба виноваты.
Я смотрела на него. Девятилетний мальчик с серьёзным лицом.
— Да, — сказала я. — Так бывает.
Больше ничего.
Я думала, что уйти — значит стать свободной. Что будет легче. Что я наконец выдохну.
Выдохнула.
Только оказалось, что свобода — это когда ты точно так же одна везёшь детей в поликлинику, точно так же не спишь ночами, точно так же всё сама. Просто теперь без его кофе по утрам и без его дивана в гостиной. И без иллюзии, что рядом хоть кто-то есть.
По вечерам, когда дети засыпают, я сижу на кухне. Маленькой чужой кухне с чужими обоями в цветочек. За стеной сосед смотрит телевизор. Иногда слышно, как смеётся — один или с кем-то, не знаю.
Я пью чай и думаю.
Думаю о том, что девять лет берегла семью. Не скандалила, не пилила, не ставила ультиматумов. Терпела ради детей. Я думала, что это правильно. Что семья — это когда держишься.
Держалась.
Семьи нет.
Дети растут. Дима скоро в четвёртый класс. Катя идёт в садик — обычный, районный, не тот платный, куда я хотела. Не тяну сейчас.
Оля иногда заезжает с пирогом, сидим, разговариваем. Она не говорит «я же предупреждала» — за это я её люблю.
Андрей, говорят, завёл кого-то. Коллега видела их в кафе. Молодая, лет двадцать пять. Я услышала это и подождала — когда придёт боль. Не пришла. Пришла только усталость. Привычная, как старый плащ.
Иногда ночью я думаю: а что, если бы я заговорила раньше? Не девять лет спустя — а в первый год? Или в третий? Помогло бы?
Не знаю.
Наверное, нет.
Такие не меняются.
Я выключаю свет и иду спать. Завтра в семь вставать — Катя не умеет тихо. Завтра маршрутка, работа, забрать детей, ужин, уроки, сказка на ночь.
Всё то же самое.
Только теперь я точно знаю: никто не придёт и не поможет.
Я сама.
Всегда была сама.
***
А вы бы терпели ради детей или ушли бы раньше? Напишите в комментариях — мне правда интересно, как вы решали такое.
Если история откликнулась — поставьте лайк и подпишитесь. Здесь каждую неделю выходят настоящие истории о настоящей жизни.
