Свитер лежал на заднем сиденье.
Серый, с горлом. Я увидел его краем глаза, когда доставал из багажника её пакеты из «Перекрёстка». Катя в это время уже шла к подъезду. Я не окликнул. Просто посмотрел. Серый свитер. Чужой размер.
Поднял — слишком широкий в плечах.
Я положил его обратно. Закрыл машину. Поднялся следом с пакетами.
Это был октябрь. Мы были женаты семь лет.
За ужином я сказал, что свитер — мой. Катя ответила: точно, забыла что ты его туда бросил. Я кивнул. Поел. Помыл тарелку. Лёг спать.
Я лежал и думал: точно мой. Конечно мой. Просто у меня такой был. Похожий.
Это был не мой свитер. Я это знал. Но объяснение было готово — аккуратное, тёплое, удобное. Я его принял. Как уже принимал — полгода подряд.
Вот только потом я начал вспоминать. Другие объяснения. Другие свитера.
В марте Катя начала задерживаться.
Не каждый день. Раз в неделю, потом два. «Проект», «встреча с заказчиком», «Наташка попросила подвезти». Я не спрашивал лишний раз. Мы оба работали, оба уставали. Я занимался тендерами в строительной компании, она — дизайном интерьеров. У неё клиенты, выезды, переговоры. Это была норма.
Однажды в апреле она пришла в половине одиннадцатого.
Я сидел с ноутбуком, ел разогретую гречку. Она прошла мимо кухни — прямо в ванную. Я услышал, как льётся вода. Долго. Потом она вышла в халате, сказала «устала, спать» — и ушла в спальню.
Я остался на кухне.
Гречка стала холодной. Я доел. Закрыл ноутбук.
Позже я думал: ну и что, человек устал, хочет помыться сразу. Нормально. Я тоже иногда прихожу с объекта и первым делом в душ. Всё нормально.
Только она пришла не с объекта. Она сказала, что была в кафе с Наташкой.
В кафе не потеют так, чтобы сразу в душ. Но я не стал думать об этом дальше. Убрал тарелку. Выключил свет.
В июне я заехал за ней на парковку у её офиса.
Она попросила сама — машина в сервисе, подбрось. Я приехал раньше минут на десять, поставил рядом с её «Киа». Ждал. Включил радио, потом выключил. Смотрел в окно.
Катя вышла не одна.
С ней шёл мужчина — лет тридцать пять, высокий, в тёмной куртке. Они что-то говорили. Она смеялась — по-настоящему, запрокинув голову. Я не видел её такой смеющейся давно. Может, год. Может, больше.
У её машины они остановились. Мужчина что-то сказал — коротко. Она кивнула. Потом достала телефон, написала что-то. Через секунду у меня в кармане завибрировало: «Выхожу, уже иду».
Мужчина пошёл к своей машине. Катя обернулась — увидела мою. Улыбнулась, помахала.
Я помахал в ответ.
Она села, чмокнула в щёку. Пахло незнакомыми духами — не её. Или её, но другими. Я не был уверен. Раньше я знал, какими духами она пользуется.
— Это коллега, — сказала она, не дожидаясь вопроса. — Антон. По проекту работаем.
— Хорошо, — ответил я.
Я завёл машину. Мы поехали.
Я не спросил ни о чём. Сказал себе: видел двух коллег которые прощаются после работы. Всё нормально. Незачем создавать из воздуха.
Но дома, когда Катя ушла на кухню, я сел на диван и просто уставился в стену. Минуты три. Может, пять.
Потом встал. Пошёл помогать с ужином.
Антон. Я теперь знал имя.
Через неделю я случайно взял её телефон — своего не было рядом, хотел проверить пробки. Экран включился. Переписка была открыта. Я увидел три секунды, не больше — она вошла в комнату, я положил телефон обратно. Но три секунды мне хватило.
«Он же никогда не проверяет», — было написано в её сообщении подруге. — «Можно не придумывать ничего сложного».
Я положил телефон. Сказал: пробки, поеду другой дорогой.
Катя кивнула и ушла обратно на кухню.
Я сидел и думал: может, это не про меня. Может, это про что-то другое. Про работу, про деньги. «Проверяет» — это же можно понять по-разному.
Я очень хотел понять это по-другому.
А потом вспомнил октябрь. Свитер. И то, как быстро я тогда нашёл объяснение. Как будто оно уже лежало готовое — только протяни руку.
И понял, что делаю это давно. Может, с марта. Может, с января. Складываю объяснения в стопку — аккуратно, одно на другое — и стараюсь не смотреть как высоко она выросла.
Сам виноват? Может, и сам. Я не говорил с ней по-настоящему уже год. Приходил, ел, работал, спал. Она тоже молчала. Мы оба молчали — только говорили о другом. О ремонте в ванной. О том, что пора менять холодильник. Нормальный разговор. Обычный.
Только не про нас.
В конце сентября я вернулся домой раньше.
Объект закрыли быстрее, я позвонил Кате — не ответила. Ладно, приеду сам. Открыл дверь, разулся. В квартире тихо. Прошёл в кухню налить воды.
На столе лежал её телефон.
Экран светился. Она, наверное, забыла когда пошла в душ — вода гудела за стеной. Я налил воду. Поставил стакан. Посмотрел на экран.
Там было сообщение. Открытое.
«Он уезжает в пятницу в Тверь, на три дня. Приедешь?»
Три слова в ответ, уже отправленные: «Да. Жду».
Я стоял у стола. За стеной шумела вода.
Из соседней квартиры через стену тихо бубнил телевизор — там что-то про погоду, диктор говорил ровно, спокойно, как будто всё в порядке. Как будто так и надо.
Холодильник гудел. Тихо, привычно. Я его давно не замечал.
Я смотрел на плитку пола. Светло-серая — мы выбирали её вместе, три года назад. Катя долго не могла выбрать между этой и более тёмной. Я сказал: берём светлую, она делает кухню больше. Она согласилась. Мы были довольны.
Я помнил это. Не знаю зачем.
Руки лежали на столе. Пальцы холодные. Я не двигался.
Она уезжает в пятницу в Тверь. На три дня. Это был мой объект, мой отъезд. Про который она написала «он уезжает» — как пишут про кого-то постороннего. Не про мужа. Про кого-то кто просто освобождает место.
Вода за стеной выключилась.
Я поставил телефон экраном вниз. Взял стакан. Выпил воду.
Катя вышла из ванной. Удивилась:
— Ты рано.
— Закрыли объект, — ответил я.
— Ужинать будешь?
— Нет.
Она прошла мимо. Я остался стоять у стола. Она не спросила ничего больше. Я тоже.
Вот тогда я понял: не буду объяснять. Хватит.
Не потому что разозлился. Не потому что захотел скандала. Просто стопка объяснений, которую я складывал с января — она упала. Тихо. Без звука. Я стоял и смотрел как она лежит на полу.
И было очень тихо внутри.
В пятницу я никуда не уехал.
Позвонил на объект — сказал, выеду в субботу, форс-мажор. Сел на кухне. Катя собиралась — я слышал, как хлопает шкаф, как катится чемодан по коридору. Маленький, на два-три дня.
Она зашла на кухню — накрашенная, в том пальто которое я купил ей в прошлом году.
— Ты же в Твери, — сказала она. Не вопрос. Просто проверила.
— Нет, — ответил я. — Перенёс.
Она не ответила сразу. Помолчала секунду.
— Понятно, — сказала потом. И ушла.
Дверь закрылась.
Я сидел на кухне. Кофе остывал. За окном было серое утро, дворник внизу гонял листья — туда-сюда, они всё равно разлетались.
Я не знал, куда она поехала в итоге. Домой к подруге, к нему, в никуда. Не позвонил. Не стал.
Вечером написал ей коротко: нам надо поговорить. Когда вернёшься.
Она ответила через два часа: хорошо.
Больше ничего.
Я сидел и думал: может, я сам всё это сделал. Молчал год. Не спрашивал. Складывал объяснения. Дал ей пространство — и она его заполнила. Это не снимало с неё ничего. Но и с меня тоже.
Разговор был в воскресенье. Короткий. Без крика.
Потом были документы. Потом была квартира.
Правильно ли я сделал, что не поехал в пятницу? Не знаю. Наверное, надо было раньше. Раньше не складывать, раньше спрашивать.
Но по-другому я тогда не умел.
———
Он поступил правильно — что не объяснял себе дальше? Или сам довёл до этого?
