Она привезла два чемодана.
Я смотрела, как Галина Петровна втаскивает их в прихожую, и думала: ничего, неделя — это неделя. Семь дней. Я справлюсь.
Справлялась я уже третий год. С субботними звонками в семь утра. С советами по поводу борща — «Серёженька любит погуще, ты же знаешь». С взглядами, которые говорили больше слов. Я справлялась, потому что так было удобнее всем. Особенно Серёже.
На второй день свекровь вышла к завтраку и сообщила спокойно, как о погоде:
— В вашей спальне хорошая кровать. И окно не на улицу. Мне там поспокойнее.
Я подняла глаза от чашки.
— Галина Петровна…
— Серёжа не против, — сказала она, намазывая масло на хлеб. — Я с ним уже поговорила.
Серёжа сидел напротив и смотрел в телефон.
Семнадцать лет я была с этим человеком. Семнадцать лет.
Я встала. Унесла чашку на кухню. Вылила кофе в раковину — хотя не допила. Открыла кран. Стояла и слушала, как шумит вода.
Я не закричала. Не хлопнула дверью. Просто стояла и думала: вот оно. Вот та черта, про которую я знала, что она где-то есть.
Тогда я ещё не знала, что сделаю завтра. Но что-то уже решилось. Тихо. Без объявлений.
Мы познакомились с Галиной Петровной через месяц после того, как я познакомилась с Серёжей.
Он привёз меня на день рождения матери. Она открыла дверь, посмотрела на меня — долго, сверху вниз — и сказала:
— Проходи, не стой в дверях.
Не «рада познакомиться». Не «Серёжа много рассказывал». Просто — проходи.
Я решила тогда: она просто такая. Прямая. Без лишних слов. Я умею с такими людьми.
Я ошиблась. Это была не прямота. Это была территория.
Галина Петровна всю жизнь прожила вдвоём с сыном. Муж умер рано, Серёжа был один. Она работала на заводе, тянула его, не просила помощи — и, кажется, именно за это считала, что Серёжа принадлежит ей навсегда. Не как сын. Как — её.
Я понимала это умом. Но одно дело понимать, другое — стоять в собственной прихожей и смотреть, как чужие чемоданы занимают место под вешалкой.
В первый вечер она переставила банки в холодильнике. Просто так. Без объяснений.
— Так удобнее, — сказала, когда я вошла на кухню.
Я кивнула.
Серёжа к тому времени ушёл в комнату. Он всегда уходил, когда начиналось что-то, требующее слов.
Сорок один год. И я кивала.
На третий день я поехала в магазин за продуктами.
Уходила минут на сорок — Пятёрочка за углом, очередь, потом зашла в аптеку. Вернулась, открыла дверь, поставила пакеты в коридоре.
Галина Петровна разговаривала по телефону. Голос шёл из кухни — громкий, уверенный, такой, каким говорят когда считают, что их никто не слышит.
— …Нет, Люда, всё нормально. Просто устала дома сидеть. А тут и Серёженька рядом, и поесть нормально приготовят…
Я остановилась в коридоре. Пакеты так и стояли у ног.
— Серёжа всегда был мой. Эта — она просто временно. Он и сам понимает, просто пока не говорит.
Я не дышала.
Не потому что испугалась. Не потому что обиделась. Я просто стояла и понимала: она так думает. По-настоящему. Это не злость и не расчёт. Это — её картина мира. В ней я временная с первого дня.
Потом я тихо подняла пакеты. Прошла на кухню.
Галина Петровна увидела меня, чуть запнулась, но договорила: — Ладно, Люда, потом созвонимся, — и положила телефон на стол.
— Рано вернулась, — сказала она.
— Да, — ответила я.
Поставила пакеты на стол. Начала разбирать.
Молоко, хлеб, сметана. Хлеб она любила другой — я купила тот, что она просила вчера. Купила, потому что так делают нормальные люди.
— Серёжа приедет к семи, — сообщила она. — Я ему позвонила, он задержится.
— Ты ему позвонила?
— Ну да. Он же должен знать.
Я положила сметану в холодильник. Закрыла дверцу. Медленно.
— Галина Петровна, мы с Серёжей взрослые люди. Ему не нужно…
— Я его мать, — сказала она просто. Как факт. — Имею право позвонить своему сыну.
Я хотела сказать: «Конечно, имеете». Я всегда говорила «конечно». За семнадцать лет я «конечно» столько раз, что слово стёрлось.
Не сказала. Просто вышла из кухни.
Стояла в коридоре, смотрела на наши куртки на вешалке. Серёжина — большая, тёмно-синяя. Моя — рядом. Галины Петровны — втиснутая между нами, с широкими плечами, как будто она всегда тут и была.
Может, я сама виновата. Может, надо было в первый год — не молчать, не «конечно», а честно: «Галина Петровна, нам нужны границы». Но тогда казалось: не стоит, неловко, он расстроится. Я выбирала мир. Каждый раз выбирала мир.
А она выбирала сына. Каждый раз.
Вечером за ужином Серёжа рассказывал что-то про работу. Галина Петровна слушала, кивала, подкладывала ему. Мне — не подкладывала. Я была за одним столом с ними — и как будто за стеклом.
— Мам, ты надолго? — спросил Серёжа между делом.
— Поживу, — ответила она. — Посмотрим.
Серёжа кивнул. Взял хлеб.
Посмотрим.
Я посмотрела на него. Он не поднял глаза.
Ночью я не спала.
Мы лежали с Серёжей в гостиной — на раскладном диване, потому что наша спальня была занята. Диван скрипел. Серёжа дышал ровно — уснул быстро, как всегда. Он умел так: лёг, закрыл глаза, и нет его.
Я лежала и смотрела в потолок.
Из спальни не доносилось ни звука. Там было тихо и удобно.
За окном изредка проезжали машины. Фонарь мигал — давно, я давно хотела пожаловаться в управляющую компанию, всё не доходили руки. Вот и сейчас мигал. Раз. Раз. Раз.
Я думала о странном. Я думала, что простыня на диване старая — мы её ещё в ту квартиру купили, до ремонта. Розовая, выцветшая, с маленьким пятнышком от чая у края. Я столько раз собиралась выбросить. Зачем хранила?
Привычка. Просто привычка.
Потом я думала: вот она лежит в нашей кровати. На нашем белье. Под нашим пледом. И считает, что так правильно. И Серёжа молчит. И я молчу. И мы все молчим, и называем это семьёй.
— Серёж, — сказала я тихо.
Он не ответил. Спал.
— Серёж.
Он повернулся на другой бок. Простыня натянулась.
Я встала. Прошла на кухню, налила воды. Стояла у окна, смотрела во двор. Внизу горел один фонарь — нормальный, не мигающий. Под ним стояли чьи-то машины. Тихий двор. Три часа ночи.
Она сказала: «Серёжа всегда был мой. Эта — просто временно».
Я выпила воду. Поставила стакан.
Достала телефон. Нашла в картах адрес ближайшей слесарной мастерской. Работает с восьми. Записала.
Утром я встала в половину восьмого. Приготовила кашу. Разбудила Серёжу.
— Мне нужно поговорить, — сказала я.
Он смотрел на меня сонными глазами.
— Потом, Марин. С утра…
— Сейчас. Пять минут.
Он сел. Взял кружку с кофе.
Я говорила тихо. Не кричала. Объяснила: спальня — наша. Срок — неделя, как договаривались. Если нужно помочь маме с чем-то конкретным — мы поможем, но жить здесь она не будет.
Серёжа молчал.
— Она пожилой человек, — сказал он наконец.
— Да.
— Ей трудно одной.
— Серёжа. Мы говорим не о ней. Мы говорим о нас.
Он смотрел в кружку.
— Ты просто не можешь…
— Я поменяю замки сегодня, — сказала я. — Ключ тебе оставлю. Маме — нет.
Он поднял глаза.
Тишина. Холодильник гудел. За стеной кашлянула Галина Петровна.
— Марина…
— В восемь открывается мастерская на Садовой. Я уже посмотрела.
Замки я поменяла до обеда.
Слесарь — немолодой мужчина в синем халате, молчаливый — сделал всё минут за двадцать. Взял две тысячи двести рублей. Не спрашивал зачем.
Я дала ему три тысячи и сказала оставить сдачу.
Серёжа к тому времени уехал на работу. Мы больше не разговаривали. Он встал, оделся, взял ключи — старые, ещё свои. Посмотрел на меня у двери.
— Ты серьёзно.
— Да.
Он ушёл.
Галина Петровна вышла из спальни к одиннадцати. Я уже пила чай на кухне. Сидела с кружкой и смотрела в окно.
— Серёжа где? — спросила она.
— На работе.
Она поставила чайник. Помолчала.
— Марина, мне кажется, мы могли бы…
— Галина Петровна, — сказала я. — Сегодня вечером Серёжа отвезёт вас домой. Если хотите — мы поможем с ремонтом, с врачом, с чем угодно. Но здесь вы больше не живёте.
Она смотрела на меня. Долго.
— Это Серёжина квартира, — сказала она тихо.
— Я здесь тоже живу, — ответила я.
Вечером Серёжа приехал и увёз мать. Галина Петровна выходила из квартиры молча. В подъезде столкнулась с соседкой с третьего этажа — та посторонилась, увидела чемоданы, спросила взглядом. Галина Петровна не ответила. Прошла мимо с прямой спиной.
Дверь лифта закрылась.
Серёжа вернулся через два часа. Разулся. Прошёл на кухню. Налил воды.
Мы долго молчали.
— Она плакала в машине, — сказал он наконец.
— Я знаю, что тебе тяжело, — ответила я.
— Ты могла просто поговорить.
Я подумала: семнадцать лет я разговаривала. Просила, намекала, терпела, молчала. Разговоры ничего не меняли, потому что разговаривала только я.
Но вслух этого не сказала. Просто кивнула.
Ночью мы спали в нашей спальне. На нашей кровати. Под нашим пледом. Серёжа лежал у стены и не прикасался ко мне.
Я не знала, чем это закончится. Может, он простит. Может, нет. Может, мы ещё долго будем вот так — рядом, но не вместе.
Но замки были новые. И ключ был только у нас двоих.
Впервые за долгое время это было именно наше.
Как вы думаете — она поступила правильно или всё-таки перегнула? И где в этой истории был муж?
