Мне 45 лет. Я бухгалтер, живу одна, хожу в церковь по праздникам. Мать гордится: «Моя Ирина — приличная женщина.»
На прошлой неделе я надела короткую юбку. Первый раз за много лет. Шла на корпоратив, чувствовала себя хорошо. Во дворе встретила соседку матери — та смотрела как на преступницу.
Через десять минут позвонила мама. Голос дрожал: «Люди видели. Что о тебе подумают? Немедленно переоденься.» Я стояла посреди улицы с трубкой у уха. Сорок пять лет. Замёрзшие ноги. И мамин голос, который всё решает.
А потом я нашла письмо. И поняла: юбка была последней из её вмешательств. Не первой.
Юбку я купила три недели назад. Тёмно-синяя, до колена — нет, чуть выше колена. Марина тогда выхватила её с вешалки и сунула мне:
— Примерь. Ты вообще видишь, как ты выглядишь?
Я видела. Видела, что сорок пять, что бёдра уже не те, что мама сказала бы «не по возрасту». Повесила обратно.
Марина сняла снова.
— Ира. Ты красивая женщина. Перестань прятаться.
Я купила юбку. Повесила в шкаф. Смотрела на неё две недели.
Корпоратив в нашей конторе — раз в год, в марте. Бухгалтерия, отдел кадров, пара менеджеров. Ничего особенного: ресторан на Варшавке, бизнес-ланч плюс три тоста. Но Марина сказала: «Надень юбку. Хоть раз.»
Утром я встала раньше обычного. Долго стояла у зеркала в прихожей — старое зеркало, в деревянной раме, мама подарила лет двадцать назад. Смотрела на себя. Юбка сидела хорошо. Ноги у меня всегда были ничего. Мама говорила: «Не выставляй напоказ, это вульгарно.»
Я думала — ну и что. Сегодня корпоратив. Сегодня можно.
Накрасилась чуть больше обычного. Взяла сумку, вышла.
На лестнице пахло кошками и чьим-то супом. Лифт на нашем девятом не работал третью неделю — объявление висело с прошлого понедельника, ЖЭК не чесался. Спускалась пешком, каблуки цокали по бетону.
Во дворе было тихо. Апрель, но холодно — трава ещё серая, тополя голые. У первого подъезда на лавочке сидела тётя Зина. Семьдесят лет, пуховик, телефон в руках. Она всегда там сидела — с девяти утра, как на работу.
Я прошла мимо. Кивнула.
Тётя Зина посмотрела на мои ноги. Потом на юбку. Потом снова на ноги. Ничего не сказала — только поджала губы и потянулась к телефону.
Я знала, куда она звонит.
Маршрутка пришла быстро, я успела сесть у окна. Смотрела на улицу — люди с пакетами, школьники, мужик с собакой. Обычное утро. Телефон завибрировал через десять минут после того, как я вышла из двора.
Мама.
Я взяла трубку.
— Ты в чём вышла? — голос у неё был тихий. Это был плохой знак. Когда она кричит — это просто крик. Когда тихо — значит, серьёзно.
— Мама, я иду на корпоратив.
— Зина мне позвонила. Говорит — юбка выше колена. Это правда?
Я смотрела в окно. Маршрутка тряслась на Варшавском шоссе.
— Правда.
— Ирина. — Пауза. — Тебе сорок пять лет.
— Я знаю, сколько мне лет.
— Что люди подумают? На тебя смотрят, ты понимаешь? Ты не девочка.
Я думала: я знаю, что не девочка. Я знаю это каждое утро, когда смотрю в зеркало. Мне не нужно напоминать.
— Мама, я занята.
— Ты можешь переодеться. Вернись домой, переоденься. Я не прошу ничего особенного.
Маршрутка остановилась на светофоре. Рядом стояла девушка лет двадцати пяти — джинсы, куртка, наушники. Она ни о чём не думала. Просто стояла.
— Мама, я не вернусь.
Короткое молчание.
— Ты меня не слышишь. Как всегда.
Она повесила трубку.
Я убрала телефон в сумку. Руки были спокойные. Но внутри что-то сжалось — привычно, как всегда после её звонков. Как мышца, которую давно натренировали сжиматься.
На корпоративе Марина посмотрела на меня и кивнула:
— Вот. Другое дело.
Я улыбнулась. Но весь вечер ловила себя на том, что одёргиваю юбку. Вниз. Чуть-чуть вниз.
* * *
После корпоратива я не поехала домой сразу. Сидела у Марины, пили чай, она говорила что-то про своего Максима — он опять не пришёл вовремя, опять отговорки. Я слушала вполуха.
В половине десятого встала, оделась.
— Не езди к ней сегодня, — сказала Марина. Она знала, куда я поеду.
— Надо объясниться.
— Ира. Ты уже тридцать лет объясняешься.
Я не ответила. Застегнула пальто и вышла.
Мамина хрущёвка — три остановки на автобусе. Второй этаж, лифта нет, да он там и не нужен. Запах в подъезде — как в детстве: кошки, старые обои, чья-то капуста. Я поднялась, позвонила.
Людмила Николаевна открыла быстро — значит, ждала.
Она была в халате, волосы убраны, лицо — обиженное. Не злое, именно обиженное. Мама умела обижаться так, что тебе сразу хотелось извиниться — ещё в прихожей, не успев снять пальто.
— Пришла всё-таки, — сказала она и пошла на кухню.
Я разулась, повесила пальто. На стене в прихожей — фотографии. Я в школьной форме. Я в белом платье на выпускном. Мы с Андреем на свадьбе — улыбаемся. Эту фотографию мама почему-то не сняла после развода.
На кухне пахло борщом и валерьянкой. Людмила Николаевна поставила чайник, села за стол, сложила руки.
— Я не понимаю тебя, Ирина.
— Мам, это просто юбка.
— Это не просто юбка. — Она подняла глаза. — Люди смотрят. Зина говорит — ты шла через весь двор, все видели. Тебе не стыдно?
Я думала: нет. Мне не стыдно. Я шла через двор в юбке, и мне было хорошо. Почему это должно быть стыдно?
Но вместо этого сказала:
— Мама, ну хватит. Я взрослая женщина.
— Вот именно. Взрослая. Сорок пять лет — это не двадцать. В твоём возрасте надо вести себя соответственно.
— Соответственно чему?
Она смотрела на меня с таким видом, будто я сказала что-то очень глупое.
— Соответственно возрасту. Соответственно положению. Ты одна, без мужа. Люди и так разное говорят.
— Что говорят?
— Разное. — Она отвела глаза. — Я только хочу, чтобы тебя уважали.
Чайник засвистел. Людмила Николаевна встала, загремела чашками. Я сидела и смотрела на её спину. Ссутулившаяся, в старом халате. Семьдесят два года. Одна.
Я думала: она старая. Она одна. Ей страшно. Это просто страх.
И поэтому я сказала то, что говорила всегда:
— Ладно. Я больше не буду надевать эту юбку.
Мама повернулась. Лицо немного смягчилось.
— Вот и хорошо. Я же не враг тебе.
— Я знаю.
Она поставила передо мной чашку. Села напротив. Мы помолчали.
Потом я потянулась за сахаром — он стоял на краю стола, рядом с какой-то старой папкой. Папка была перевязана верёвкой, пожелтевшая. Я задела её локтем. Она упала. Бумаги рассыпались по полу.
— Осторожно! — Мама дёрнулась.
Я начала собирать. Квитанции, какие-то старые письма, пара фотографий. И конверт. Обычный белый конверт, без марки. На нём — мамин почерк, круглые буквы.
Имя на конверте — Андрей.
Я замерла.
— Дай сюда. — Людмила Николаевна потянулась через стол.
Но я уже держала конверт в руках. Он был запечатан — нет, не запечатан. Открыт. Письмо было внутри.
Мама смотрела на меня молча.
Я вытащила листок.
* * *
Почерк был мамин. Без сомнений.
Я читала медленно. Буквы прыгали.
«Андрей, я пишу тебе, потому что не могу смотреть, как вы оба мучаетесь. Ирина — сложный человек. Я её мать и знаю это лучше всех. Она нервная, она не умеет уступать, она слишком в себе. Ты хороший мужчина. Ты заслуживаешь лучшего. Подумай об этом.»
Дальше я не читала.
Подняла глаза на маму.
Людмила Николаевна сидела прямо. Лицо — спокойное. Руки сложены на столе.
— Когда ты это написала?
— Давно.
— Когда?
— За год до того, как вы разошлись.
Я положила письмо на стол. Руки слушались плохо.
— Ты писала моему мужу. Тайно. Писала, что я нервная и он заслуживает лучшего.
— Я хотела…
— Что? — Голос у меня сел. — Что ты хотела?
Мама помолчала. Потом сказала тихо:
— Я видела, что вам плохо вместе. Он был несчастен. Ты была несчастна. Я хотела, чтобы он сам принял решение.
— Он принял. — Я слышала собственный голос как чужой. — Семь лет назад он пришёл и сказал, что уходит. Я не понимала почему. Думала, что виновата. Что я что-то не так сделала.
— Ты не была виновата.
— Нет. — Я встала. — Виновата была ты.
— Ира…
— Молчи.
Она замолчала. Первый раз за семьдесят два года — или мне так показалось.
Я стояла посреди маминой кухни. Борщ на плите. Фотографии на стене. Запах валерьянки. Сколько раз я сидела здесь и слушала её голос. Сколько раз кивала. Сколько раз говорила «хорошо, мама», «ты права, мама», «я поняла, мама».
Думала — она заботится. Думала — она лучше знает. Думала — это любовь.
— Ты понимаешь, что ты сделала? — сказала я. Тихо, не крик. — Ты написала моему мужу, что я плохая жена. Он поверил. Ушёл. А я семь лет думала, что это я виновата. Ходила к психологу. Пыталась понять, где ошиблась.
— Я хотела как лучше.
— Для кого лучше? — Голос наконец сорвался. — Для него? Для меня? Или для тебя, чтобы я осталась одна и никуда не делась?
Мама подняла глаза. В них было что-то — не злость, не раскаяние. Что-то другое. Усталость, может быть. Или страх.
— Ты всегда была моя, — сказала она. — С самого рождения. Я тебя одна поднимала. Одна. И я знала, что лучше для тебя.
— Ты решала за меня.
— Я берегла тебя.
— Ты берегла меня для себя.
Она не ответила.
Я взяла сумку. Надела пальто. Руки дрожали — пуговицы не слушались, я не сразу попала в петлю.
— Ира. — Людмила Николаевна встала. — Ира, подожди. Я объясню…
— Не надо.
Я вышла в прихожую. Посмотрела на фотографии на стене. Мы с Андреем на свадьбе — улыбаемся. Мама стоит рядом. Тоже улыбается.
Я думала тогда, в тот день: как нам повезло, что мама такая. Заботливая. Всегда рядом.
Дверь закрылась за мной тихо. Без хлопка.
На улице было холодно. Я шла к остановке и не чувствовала ног.
* * *
Домой я вернулась в половине двенадцатого.
Не раздеваясь, прошла на кухню. Поставила чайник. Встала у окна. За стеклом — двор, фонари, пустая лавочка у первого подъезда. Тётя Зина давно ушла спать.
Чайник вскипел. Я налила чай, села за стол. Чашка была горячая. Я держала её двумя руками.
И начала думать.
Я думала: когда это всё началось?
В школе мама выбирала мне одежду до девятого класса. Говорила: «Я лучше знаю, что тебе идёт.» Я не спорила. Потом — институт. Я хотела на журфак, мама сказала: «Несерьёзно, иди на бухгалтерию, это профессия.» Я пошла на бухгалтерию.
В двадцать три года познакомилась с Андреем. Мама сразу нашла в нём недостатки — слишком мягкий, семья простая, неперспективный. Я думала: она просто волнуется, это пройдёт. Мы поженились. Мама не прошло.
Она звонила ему на работу — «просто узнать, как дела». Приходила без предупреждения — «я рядом была, зашла». Говорила мне: «Ты слишком много требуешь от него. Будь мягче.» Говорила ему: не знаю что. Теперь знаю.
Я думала, что наш брак разрушила я. Что была слишком сложной, слишком нервной, как мама и говорила. Семь лет я жила с этой виной. Ходила к психологу на Профсоюзной, платила две тысячи за сеанс, пыталась понять, где сломалась.
Оказывается — нигде. Меня сломали.
Детей у нас не было. Мы пытались первые три года — не получалось, врачи говорили «подождите». Потом отношения начали рассыпаться, и мы перестали пытаться. Я думала — это тоже моя вина. Теперь не знаю, что думать.
Чай остыл. Я не пила.
Перебирала в голове всё остальное. Подруга Света — мы дружили с института, десять лет. Мама однажды сказала: «Она тебя использует, ты не видишь.» Я начала видеть — то есть, думала, что вижу. Постепенно отдалилась. Света перестала звонить. Я до сих пор иногда нахожу её страницу в интернете — она живёт в Питере, замужем, двое детей, улыбается на фотографиях.
Работа. Три года назад мне предложили место в другой компании — лучше, больше платили. Я сказала маме. Мама сказала: «Зачем менять, у тебя стабильность, не рискуй.» Я не пошла. Сижу на той же должности до сих пор.
Всё это было — забота. Так я думала.
Я думала: она переживает. Она одна, ей страшно. Она любит меня и хочет как лучше.
Сорок пять лет я думала это.
За окном прошла кошка — осторожно, вдоль забора. Фонарь мигнул и не погас. Где-то наверху соседи выключили телевизор.
Тишина.
Я сидела и понимала одну вещь — медленно, как что-то очень тяжёлое опускается на дно.
Мама меня любила. Я в это верю. Любила — по-своему, как умела. Но в этой любви не было места для меня настоящей. Была я удобная. Я послушная. Я правильная.
Та, что не носит короткие юбки.
Та, что не уходит на лучшую работу.
Та, что остаётся.
Муж ушёл. Подруга ушла. Возможности ушли. А я осталась. Правильная дочь в правильной одежде.
Мне сорок пять лет.
Я встала. Вылила холодный чай в раковину. Сполоснула чашку.
Телефон лежал на столе — Марина писала что-то час назад, я не ответила. Мама не звонила.
Я взяла телефон. Подержала. Положила обратно.
Идти было некуда. Звонить — некому. Жизнь, которую я могла прожить, осталась где-то в тех точках, где я говорила «хорошо, мама».
А эта жизнь — вот она. Кухня. Ночь. Остывший чай.
Я выключила свет и пошла спать.
А вы смогли бы простить мать, которая из любви разрушила вашу жизнь? Или это вообще не любовь — если разрушила?
Если история отозвалась — поставьте лайк. Таких историй много, но о них молчат.
