— Галочка, ну ты же не обидишься? Там свежий воздух, медики круглосуточно. Ты всегда любила порядок.
Мне шестьдесят четыре года. Я продала квартиру на Войковской за семь миллионов двести — это было три года назад, когда метр ещё столько стоил. Отдала всё до копейки. Серёже и Ире на дом. Они тогда жили в съёмной однушке в Химках, платили пятьдесят тысяч в месяц, и Серёжа позвонил мне в феврале и сказал: мама, мы не вытягиваем. Я не раздумывала. Квартиру я получила от завода ещё в девяносто первом, в ней прошла вся моя жизнь.
В тот вечер, когда подписала договор купли-продажи, Ира сварила борщ. Хороший борщ, наваристый. Мы сидели втроём, Серёжа поднял рюмку и сказал: ты лучшая мать на свете. Я убрала тарелки и легла спать в семь вечера. Первый раз за много лет у меня не болела голова.
После продажи я переехала к ним. Куда ещё — денег на аренду не осталось, пенсия двадцать две тысячи. В Москве на это не живут, это известно всем. Серёжа сам предложил: мама, у нас теперь большой дом, места хватит. Дом в Подмосковье, сорок минут на электричке от Ярославского. Хороший дом. Я помогла его купить.
Первые полгода всё было нормально. Я нянчила их младшего, Мишку, пока Ира вышла на работу. Готовила, убирала. Вставала в шесть, ложилась в одиннадцать. Ира говорила подругам по телефону: у нас такая помощница, не нарадуемся. Я слышала это из кухни и думала: помощница. Ладно.
Потом что-то стало меняться — не резко, постепенно. Как вода, которая подтачивает фундамент: снаружи стена стоит, а внутри уже труха. Мне перестали говорить, когда придут гости. Мою комнату — бывший кабинет — попросили освободить под «детскую игровую». Я переехала в кладовку, которую они назвали «уютной комнатой». Там было одно окно под потолком и пахло старыми досками.
Серёжа при этом был вежлив. Это важно — он не кричал, не грубил. Просто каждый раз, когда я пыталась что-то сказать, он смотрел в телефон и отвечал: да, мам, понял. Тридцать восемь лет. Мой сын.
А однажды я нашла в его куртке бумажку — он оставил куртку на стуле, бумажка выпала. Я не читала нарочно. Просто подняла. Это был распечатанный прайс. Пансионат «Серебряный век», Пушкинский район. Цены на проживание. Напротив одной строки была карандашная галочка: стандарт одноместный, 58 000 в месяц.
Я положила бумажку обратно в карман. Пошла на кухню. Поставила чайник.
Разговор случился в воскресенье, после обеда. Мишка спал. Ира куда-то уехала — якобы к подруге. Серёжа сел напротив меня за кухонный стол и начал издалека: как всегда, когда ему неловко. Говорил про то, что я заслуживаю отдыха, что им с Ирой тяжело совмещать работу и семью, что там, в пансионате, есть врачи и процедуры, и другие люди моего возраста, и экскурсии.
Я слушала и смотрела на его руки. У него руки, как у отца, — широкие, с короткими пальцами. Он нервно барабанил по столу. Я столько раз держала эти руки. В детстве, когда он болел. В девяносто восьмом, когда умер его отец и Серёжа неделю не мог спать.
— Мама, ты же понимаешь, — сказал он. — Мы не отказываемся от тебя. Просто так всем будет лучше.
Может, я сама была в чём-то виновата. Может, слишком часто комментировала, как Ира кормит Мишку, или говорила не то и не тогда. Три года я этот вопрос прокручиваю и до сих пор не знаю, где была граница между тем, что сделала я, и тем, что сделали они. Наверное, её нет — этой границы.
Но семь миллионов двести тысяч рублей — это факт без границ.
— Серёжа, — сказала я. — Сколько стоит пансионат?
Он замолчал.
— Пятьдесят восемь тысяч в месяц, — ответила я сама. — Я видела бумажку.
Он не покраснел. Только кашлянул и начал что-то про то, что они готовы помогать, что это не навсегда, что можно попробовать.
Я встала. Подошла к окну. На улице соседский мальчик гонял велосипед по дорожке — туда-обратно, туда-обратно. Монотонно. Я смотрела на него и думала: вот так же и я. Туда-обратно. Тридцать восемь лет.
Он ещё час что-то говорил. Я перестала слушать примерно на середине. На кухне капал кран — тонко, методично, кап-кап-кап. В соседней комнате бубнил телевизор, который Ира оставила включённым. Где-то за окном проехала машина и засигналила.
Я смотрела на скатерть. Она была Ирина, в мелкий синий ромбик. Я провела пальцем по ромбику — ткань была чуть жёсткая, накрахмаленная. Ира всегда крахмалила скатерть. Я никогда не крахмалила. Может, в этом и было дело.
— Галочка, ну скажи что-нибудь.
Галочка. Только Серёжа так называл меня. Даже когда ему было плохо — мам, Галочка, — и я приходила, всегда приходила.
В комнате пахло борщом — я варила утром. И ещё чем-то кислым, застоявшимся — от старых досок в моей «уютной комнате» тянуло сквозь щель в двери. Руки лежали на скатерти. Я смотрела на них — сухие, в пятнах, шестьдесят четыре года.
— Сынок, — сказала я. — Ты помнишь, зачем я продала квартиру?
Он опустил голову.
— Я тогда не спросила, удобно ли мне. Просто дала.
Он молчал. Кран капал.
— Поэтому ты сейчас тоже не спрашиваешь. Удобно ли мне.
Тишина длилась долго. Мишка завозился за стеной и снова затих.
— Мама, мы найдём хороший вариант.
— Я уже нашла.
На следующей неделе я поехала в МФЦ. Три часа в очереди, потом ещё час у окошка. Молодая девушка в очках объяснила мне всё спокойно и по два раза — хорошая девушка. Я оформила официальное уведомление о признании сделки совершённой под влиянием давления и обратилась к юристу насчёт доли в доме. Юрист — немолодая женщина, Елена Борисовна — посмотрела на мои бумаги и сказала: у вас есть основания. Я не знала, выйдет ли из этого что-нибудь. Может, и нет. Но у меня теперь есть папка с документами, и это уже не ничто.
Серёжа позвонил через два дня. Я взяла трубку. Он говорил долго — голос был другой, напряжённый. Сказал, что они не хотели плохого. Сказал, что Ира переживает. Я слушала и думала: наверное, правда переживает. Наверное, они оба думали, что делают как лучше — как это вообще бывает в семьях, где никто не говорит главного вслух.
Но думать так — это не то же самое, что прощать.
Его кружка — большая, с надписью «Лучший сын», я подарила её лет пятнадцать назад — стоит у меня в сумке. Я взяла её когда уходила. Не знаю зачем. Теперь она стоит на подоконнике в комнате, которую я снимаю в Мытищах, двадцать две тысячи в месяц, всё что есть от пенсии. Каждое утро я на неё смотрю.
Три года я давала. Думала, что это и есть любовь — давать, не считая.
Оказалось, считали. Просто не я.
