Свидетельство о смерти лежало под стопкой старых открыток.
Я искала зарядку от фотоаппарата — мама говорила, где-то на антресолях. Картонная коробка, скотч пожелтел, внутри ёлочные игрушки, какие-то квитанции, открытки с советскими Дедами Морозами. И между ними — сложенный вчетверо листок.
Я развернула его просто так. Машинально.
Екатерина Олеговна Савельева. Дата рождения — март 1999. Дата смерти — апрель 2000. Год жизни. Один.
Я стояла на табуретке, держала листок и смотрела на своё имя. Своё отчество. Свою фамилию. Только год рождения был другой. Не мой.
Значит, до меня была другая Катя.
Маме я ничего не сказала. Слезла с табуретки. Поставила коробку обратно. Пошла на кухню и налила себе чаю, хотя пить не хотела. Руки немного дрожали — я прятала их под столом.
До этого дня я думала, что просто не подхожу маме. Что я недостаточно аккуратная, недостаточно послушная, недостаточно такая. Какая — она никогда не уточняла. Просто всегда было что-то не то.
Теперь я понимала — что именно было не то.
Я была не та Катя.
* * *
Мама появилась через полчаса — пришла из магазина, поставила пакеты на пол, начала разбирать.
— Нашла зарядку? — спросила, не оборачиваясь.
— Нет.
— Я же говорила — в дальнем углу, за игрушками.
Она достала из пакета батон, положила на стол. Потом кефир. Потом творог в пластиковом ведёрке — тот самый, который я с детства не любила, но она покупала всегда.
— Мам. — Я смотрела на её спину. — Там в коробке был какой-то документ. Листок сложенный.
Она остановилась.
Не обернулась. Просто перестала двигаться — рука с пакетом замерла на полпути.
— Какой документ, — сказала она. Не спросила — сказала. Голос ровный, будто речь шла о квитанции за квартиру.
— Свидетельство о смерти. На Екатерину Савельеву. 1999 года рождения.
Пакет она всё-таки поставила. Медленно. Обернулась.
* * *
Мы сели за стол. Мама сложила руки перед собой — как на собрании.
— Это была твоя сестра, — сказала она наконец.
— У меня нет сестры.
— Была. До тебя. Она умерла в год — порок сердца. Мы с папой не знали заранее.
Я смотрела на её руки. Пальцы переплетены плотно, костяшки побелели.
— И ты назвала меня так же.
— Да.
Одно слово. Она не добавила ничего. Просто смотрела на стол.
— Почему? — Голос у меня вышел тише, чем я хотела.
— Я думала… — Мама помолчала. — Я думала, что она вернётся. Что это будет она, только снова. Что я получу второй шанс.
Я думала, что ослышалась.
— Ты хотела, чтобы я была ею?
— Нет. — Она наконец посмотрела на меня. — Не совсем. Просто имя… имя мне казалось важным. Чтобы она не исчезла совсем.
— Мам. Она исчезла. Я — это я.
Она кивнула. Слишком быстро — как кивают, когда не согласны, но не хотят спорить.
— Я знаю, что ты — ты.
— Знаешь? — Я не сдержалась. — Тогда почему ты всю жизнь была мной недовольна? Я недостаточно хорошо учила уроки, недостаточно аккуратно одевалась, не то говорила, не так смеялась. Всегда что-то не так.
— Катя…
— Какая Катя? Я или она?
Мама отвела глаза.
Вот тут всё и встало на место. Двадцать лет.
Я вспомнила, как в третьем классе принесла домой пятёрку по рисованию — нарисовала осьминога, учительница похвалила. Мама посмотрела на рисунок и сказала: щупальца кривые. Я вспомнила выпускной — мама поправляла мне волосы всё утро, говорила: что-то не так, что-то не так. Что именно — объяснить не могла. Просто не так.
Я думала, что это я такая. Неправильная.
Оказывается, я была неправильной Катей.
Не той.
За окном шумел двор — кто-то гонял мяч, орала какая-то птица. В холодильнике тихонько гудел компрессор. Обычные звуки обычного дня, а у меня в голове всё переворачивалось и никак не могло перевернуться до конца.
— Она любила рисовать? — спросила я.
Мама подняла взгляд.
— Кто?
— Первая Катя. Она любила рисовать?
— Ей был год. — Голос у мамы дрогнул. — Она ещё не умела.
— Тогда откуда ты знала, какой я должна быть?
Мама не ответила.
* * *
Я встала из-за стола. Просто так — ноги сами подняли.
Подошла к окну. Во дворе мальчик лет семи гонял мяч. Одна нога у него была чуть короче другой — он чуть прихрамывал, но мяч не бросал. Я смотрела на него и думала почему-то про своё имя. Про то, как меня называли в школе — Катюша, Катька. Как я отзывалась на него легко, не задумываясь. Как будто это было просто слово.
А оно было не просто слово.
Оно было надгробие.
Мама сидела за столом и молчала. Я чувствовала её взгляд спиной — тяжёлый, виноватый. Или мне казалось.
В кухне пахло батоном из пакета. Свежим, мягким — тем самым запахом, который я с детства связывала с домом. С возвращением. Сейчас этот запах был каким-то чужим.
Я подумала про свои документы. Паспорт лежал в сумке — я привезла его с собой, хотела поменять прописку на общежитие. Там, на первой странице: Екатерина Олеговна Савельева.
Чужое имя.
Нет. Не чужое. Просто не моё.
— Мам, — сказала я, не оборачиваясь. — Ты когда-нибудь звала меня по имени и думала обо мне? Не о ней. Обо мне.
Долгое молчание. Такое долгое, что во дворе мальчик успел забить гол в воображаемые ворота и закричать.
— Я всегда думала о тебе.
— Ты не ответила на вопрос.
Она не ответила снова.
Вот это и был ответ.
Я обернулась. Мама смотрела на свои руки — пальцы по-прежнему сплетены. Она выглядела усталой. Старше, чем обычно. Мне стало её жалко — по-настоящему, как жалеют чужого человека, которому плохо.
Не как мать. Как чужого.
— Я не злюсь, — сказала я. — Не сейчас. Потом, может, буду. Не знаю.
— Катя…
— Я поменяю имя.
Тишина.
— Что?
— Подам заявление. Это несложно — я узнавала. Три тысячи госпошлина, месяц ждать.
Мама встала.
— Катя, это глупости. Это просто имя.
— Да. — Я взяла со стула сумку. — Именно поэтому.
* * *
Через месяц мне выдали новое свидетельство о рождении. Я выбрала имя сама — Елена. Просто потому что нравилось. Никаких историй, никаких умерших. Просто имя, которое выбрала я.
Мама не звонила две недели. Потом позвонила.
— Как тебя теперь называть? — спросила она. Голос сухой. Обиженный.
— Лена.
Пауза.
— Хорошо, — сказала она. И замолчала.
Мы говорили ещё минут пять — ни о чём. Про погоду, про сессию. Она спросила, хватает ли мне денег. Я сказала, что хватает. Она сказала, что пришлёт. Я сказала спасибо.
Когда положила трубку, долго смотрела в стену.
Я не жалела. Но и радости не было — той, которую ждёшь, когда делаешь что-то правильное.
Была просто тишина. Тихая, чистая. Как в комнате, из которой вынесли старую мебель.
Иногда думаю про ту девочку — первую Катю. Про то, что ей был всего год. Что она не успела ничего — ни нарисовать осьминога, ни принести пятёрку, ни расстроить маму кривыми щупальцами. Ей не за что было не соответствовать.
Я соответствовала за двоих. Двадцать лет.
Больше не буду.
Она правильно поступила — или всё-таки перегнула? Имя можно поменять. А отношения с мамой?
❤️ Подписывайтесь — рассказываем о том, о чём молчат 💞
